И с лампасами штаны.
Ножкой чудно топает,
Шпорами звенит,
В ладошки резво хлопает
И кричит, кричит:
"На жандармах выезжаю
И нагайками стегаю Русь,
Никого я не боюсь,
Ничего я не стыжусь!
Врут, что правлю я самодержавно.
Не верьте слухам, господа!
Правит Витте славно,
Правит Плеве.
Оба правят и на право и налево.
А я в центре — так и знай:
Я резолюцию черкаю
Кратким словом "НИКОЛАЙ!"
На Руси просвещенье завожу,
Для порядка — Трепова держу.
Хоть студенты и бунтуют,
Их казаки ловко плетью дуют.
Никого я не боюсь,
С народом пулей расплачусь…"
Будто бы перекликаясь с этой песенкой, во дворе Дьякова забухали выстрелы, возрос гвалт мужских голосов, визжал какой-то мальчишка.
— Не сметь туда! — Ширяев с растопыренными руками встал перед десятками смельчаков, бросившихся было из колонны к воротам Дьякова. — Я проверю сам…
Но в этот момент ворота с треском распахнулись, ударив половинками створок о контрфорсы, и взору демонстрантов представилась картина: рабочие прикладами и пинками гнали со двора разоруженных лабазников. Чернобородый кочегар тащил визжавшего попенка Алешку за ухо к краю ямы. Потом сунул ему коробку спичек:
— Ты, гаденыш Виноградов, хотел за три рубля подпалить рабочих, как раньше читал в церкви за воскресный рубль шестопсалмие царя Давида, а теперь зажигай так, чтобы все видели, какой у тебя в сердце замысел был!
— Я больше не буду, я боюсь! — пытался Алешка вырваться. — Да нет, не поджигать боюсь, а что можете самого меня в эту яму сбросить…
Люди смотрели на гаденыша с презрительным молчанием, хотя и думали: "Такого сволоченка стоило бы сжечь, а то вырастет на беду людскую и начнет угождать вельможам, оплевывать честных!"
Кочегар усмехнулся:
— Ладно, попенок, не буду сбрасывать тебя в яму. Зажигай так, для наглядности.
Скуластое лицо Алешки побледнело, красноватые, как у рыбы, глаза его наполнились слезами. Чиркнул спичкой. Не успел бросить ее, загрохотало пламя. Красные копотные языки огня лизнули кирпичную арку ворот.
— А теперь иди ко всем чертям, паршивец! — кочегар двинул Алешку кулаком в спину. Отлетев сажени две, попенок по-собачьи нырнул под настил крыльца и запел свой семинарский канон: "Ангел вопияше благодатней…"
В колонне захохотали, а вскоре и забыли о попенке, так как, объединившись с крупорушниками завода Поволяева, мыловарами Мешкова, рабочими механических мастерских и с крестьянами, приехавшими на базар, демонстранты начали захватывать те и другие царские учреждения. К полуночи лишь тюрьма осталась в руках властей. Туда, за крепкие стены, построенные Екатериной Второй после подавления восстания Пугачева, понабежали полицейские и жандармы, воинская команда, черносотенцы.
……………………………………………………………………………
В условиях деморализации царских властей беспрепятственно открылась конференция железнодорожников. На ней заслушали рассказ Шабурова и Мещанинова о событиях в Севастополе, Батуме, одобрили решение касторненских железнодорожников о забастовке, и в ту же ночь телеграфировали в Москву, Петербург и Воронеж: "Признавая постановление Юго-восточного комитета о забастовке обязательным, оскольский район немедленно прекращает работу. Да здравствует Всероссийская забастовка!"
Со специально сформированным поездом с продовольствием и добровольцами-дружинниками в помощь московским рабочим выехали из Оскола Шабуров с Мещаниновым.
Шабуров с Касторного повернул в Воронеж, как было приказано ему партийным комитетом, а Мещанином поехал в Москву.
В потайном его кармане были зашиты адреса и явки, выданные Федотовым, а также записки Марии Черных друзьям, которые когда-то учились вместе с нею.
…………………………………………………………………………….
Напуганные событиями, власти бомбардировали друг друга телеграммами: "Ходатайствую о незамедлительном принятии мер охраны станции Оскол и восстановления смещенных рабочими начальствующих лиц! — истерически телеграфировал Управляющий железными дорогами сразу нескольким губернаторам. — Прошу содействовать восстановлению движения хотя бы воинских и продовольственных поездов". "Осколы — города и уезды становятся районами торжествующей пугачевщины, — телеграфировал экстренно Курский губернатор Управляющему делами Министерства внутренних дел господину Дурново. — Города в опасности разгрома. Прекратить бунтующую пугачевщину можно лишь экстраординарными мерами, о чем убедительно прошу…"
Так в огне и боях кончался год тысяча девятьсот пятый во всей стране и в родных краях Шабурова, Мещанинова, Анпилова — тех людей, которые слышали гром пушек "Очакова", сражались под руководством Севастопольской военной организации РСДРП против царизма.
12. БИОГРАФИЯ
Стенька с Гаврюхой тоже удачно бежали из Флотского экипажа. Несколько дней они отсиживались у знакомого севастопольского рыбака.
— Давай-ка мы подадимся не в Турцию, а в Очаков, — предложил Гаврюха. — Есть у меня там знакомый, протоиерей Павел Бартенев. Приходилось мне у его папаши в батраках служить. От Павла записки носил мельниковым дочкам. Он сразу за двумя сестрами ухаживал. Не знаю, можно ли так по библейскому закону?
