— По библейскому всяко можно, — сказал Стенька. — Вот и этот отец Бартенев потащит нас в полицию…
— Не потащит, ежели мы с умом, — возразил Гаврюха. — Бартенев деньгу любит, не приведи бог. Поверишь ли, свою красавицу жену он на целую ночь сдавал в аренду купцу Дьякову…
— О, тут целая притча! — удивился Стенька, но тут же и возразил: — У купца были деньги, а у нас что?
— И у нас есть, — проворчал Гаврюха. А так как Стенька засмеялся обидным смехом недоверия, то Гаврюха решил убедить его. Он рассказал, как был часовым у золота на плавучей тюрьме "Прут" и как бежал оттуда, когда стало ясно, что восстание терпит поражение. — Золото, будь оно проклято, имеет в себе огромадную тяжесть. Насыпал я его в карманы штанов, да и прыгнул с борта в море. Враз меня и потянуло на дно. Смекалка спасла: снял я с себя брюки и утопил их вместе с золотом против буфета, что на Приморском бульваре. Понимаешь, выловим эти штаны, вот нам и деньги…
И они выловили штаны с золотом в карманах, потом бежали из Севастополя.
…………………………………………………………………………….
Протоиерей Павел Бартенев узнал Гаврюху. И очень обрадовался, что привалила к нему даровая рабочая сила целых двух мужчин. Правда, в подлинности рыбачьих документов он мысленно усомнился, но сказал мирно:
— Работа у меня разная: дрова колоть и двор подметать, кур щипать и солод-пиво варить, уборную-клозет чистить и за лошадьми ухаживать, наливать воду в купель при крещении младенцев и свежевать дохлую скотину…
— Зачем, отче? — не утерпел Стенька. Протоиерей пронзил его осуждающим взглядом, сказал:
— Кожи пойдут на выделку, мясо — на корм собакам моим и свиньям. Научу вас варить мыло, ибо во граде нашем презело много свиней дохнет. И сыр научу делать. Четвертая заповедь Божия повелевает добрые дела творить…
Заметив, что Гаврюха скосил глаза на сверкающий посредине стола золотой ковшик, Бартенев поежился, наставительно проворчал:
— Не льститесь на церковное, не утаивайте вещи. Любите и почитайте пастырей церкви Христовой, как речено о сем в третьей и осьмой заповедях. — Помолчав немного, добавил непререкаемым тоном: — По скрутности времени и опасности вящей, жить будете на моих харчах и ризе, одежде, сиречь. Но без жалованья. Если же милость моя будет, соблаговолю толику иную… И неужели вы будете неразумны, что погибнете, не вняв словам моим? Помните, как речено у пророка Исаии, и простираю руки — нет внимающего. Зато я посмеюсь вашей гибели, порадуюсь, когда придет на вас ужас, как буря, и беда, как вихрь…
Наступила тяжелая, как свинцовая плита, пауза. Наконец, Бартенев изрек со вздохом:
— Других условий не могу вам предложить. И можете…, - он сделал выпроваживающий жест рукой.
— Мы все смиренно приемлем, отче! — Гаврюха и Стенька уважительно и настолько низко поклонились, что протоиерей не смог прочесть вспыхнувшее в их зрачках негодование.
В первую же ночь, ворочаясь на голых нарах и отбивая атаку клопов, друзья заметили при лунном свете икону в углу чулана. Гаврюха деловито осмотрел изображение седенького старичка с пушистыми круглыми бакенбардами, ощупал киот.
— Да-а, Стенька, ящик у Николая угодника весьма размерный.
— Значит, наше золото в нем можно спрятать? — догадался Стенька и произнес свою привычную поговорку: "Тут целая притча!".
К петушиному крику все уже было на месте: и клещи, с помощью которых расшивали и зашивали заднюю стенку иконного ящика, и бесшумно возвращенная на кухню табуретка и сама икона водворена на прежнее место, но только была начинена брючными карманами с золотом. Даже засиженное мухами стекло иконы Стенька протер начисто. Не догадались только обернуть тряпочкой гвоздик, чтобы он не перегрыз ржавчиной веревочку, на которой держалась икона.
Наработавшись, "рыбаки" уснули. Но их разбудил набат.
Бросились вслед за протоиереем на улицу, а там — гудение и шум.
— Долой царский манифест о свободах для мертвых! — кричали гимназистки и присоединившиеся к ним солдаты.
Увидев оратора, безусого парня в распахнутом голубом пальто, девушки показали ему на залитые известью и придвинутые почти вплотную к забору строительные "козлы":
— Полезай наверх, будет слышнее!
Моментально вскарабкавшись на "трибуну" и выбросив руку в сторону Морской батареи, парень закричал:
— Друзья, народ славный, в каземате батареи власти мучают арестованного вместе с сыном лейтенанта Шмидта. Пойдемте туда и разобьем узы!
Неожиданно из распахнувшихся ворот купеческого двора вымахнули галопом конные жандармы. Один из них опрокинул "козлы" вместе с оратором и направил оскаленного рыжего коня на группу глазевших учеников.
Рябчуков Сашка, невысокий широкоплечий парнишка, бросился бежать. Но жандарм нагнал, со всего маха ожег плечо Сашки нагайкой. Он упал. И тут же, едва не зацепив голову, со звоном щелкнула подкова о булыжник. Перед испуганными глазами Рябчукова сверкнула мгновенная россыпь шипящих искр, запахло раскаленной гранитной пылью.
