В это мгновение в голове Сашки не было никаких мыслей. Лишь грудь наполнилось радостью, что остался жив, и гневом жандарма. Не отряхивая пыль со штанов и курточки, Сашка вскочил с осколком булыжника в руке и размахнулся, чтобы бросить в спину жандарма.
— Остановись, отрок, во злобстве своем! — сказал внезапно вставший перед ним протоиерей Бартенев. — Небо и земля прейдет, а слово Господне, коим реку тебе упреждение, не прейдет…
Сашка в досаде, наверное, трахнул бы и самого протоиерея, но подбежал Гаврюха и на глазах ученика склонил голову:
— Отче, благослови! — прогудел он и перекрестился. — Дозвольте осадить жандармов?
— Домой! Сейчас же домой! — забыв о мальчишке, закричал протоиерей на Гаврюху. — Не гоже нам лезть в суету мирскую…
Сашка, возмущенный отказом протоиерея "осадить жандармов", побежал к подъезду городского училища, где столпились его товарищи по классу.
— Надо бороться! — кипятился он. — Надо давать отпор!
— А что мы можем с нашими крохотными кулаками? — заныл один из мальчишек. — Муху не убьем, не то что жандарма…
— Головою надо работать! — возразил Сашка. — Мы даже самому курносику можем нервы испортить. (В училище "курносиком" прозвали царя с тех пор, как во всех классах повесили портрет Николая в золоченой раме. И взору всех почему-то бросался сначала короткий царский нос, затем — рыжие усики, наконец, — хмельные серые глаза).
— А как можно испортить царю нервы? — заинтересовались ребята.
— Идемте в класс, я там скажу. Но только уговор: тайну никому не выдавать. Кто разболтает, темную устроим и банки отрубим, пока тело покроется красными рубцами. Согласны?
— Согласны, согласны!
……………………………………………………………………………
Ночь эта была тревожной.
Не спалось и протоиерею. Засветив лампу и достав из ящика стола свою "Летописную книгу", он задумался: "Как же представить зримые мною события? Истинно… Но что такое истина? — вопрошал еще прокуратор Иудеи Понтий Пилат. И мы не знаем, что есть истина. Буду писать по наитию…"
Вздохнув, Павел Бартенев обмакнул перо в чернила, заскрипел: "Октябрьские беспорядки во многих городах, особенно в Одессе, на местный гарнизон и население Очакова не оказали заметного влияния. Но…19 ноября доставлен в Очаковскую крепость и помещен на Морской батарее командовавший мятежниками на крейсере "Очаков" отставной лейтенант Шмидт с сыном (Знаю, не одним крейсером, а всей эскадрой из 14 кораблей командовал этот удивительный человек, но писать о сем не стану, ибо негоже мне возвеличивать его в глазах потомства, — оправдывал Бартенев свое отступление от истины).
Пока размышлял протоиерей, на кончике поднятого в воздух пера вспухла чернильная капля, готовая упасть на бумагу. Он поспешил окунуть перо в чернильницу, на мгновение прикрыл глаза, прошептал:
— И сей знак божий не велит мне писать истину о мятежнике. О. Боже, нелегка ноша летописца! — Внезапно вспотев от охватившего его внутреннего жара, Бартенев глотнул воды из золотого ковша, застрочил пером:
Для содержания в Очаковской крепости доставлены еще мятежники 177 Ингульского полка в числе 30 нижних чинов и помещены на обслуживаемой моим молением батарее 1. Я знаю и видит бог, что лишь с прибытием Шмидта начались брожения между нижними чинами, развернулась пропаганда революционных идей, распространяются прокламации…"
Прервав работу, Бартенев захотел размяться. Но половицы под ним тоненько скрипнули. Из опасения быть услышанным Стенькой и Гаврюхой, он крадучись вернулся и опустился в свое нагретое кресло, снова взялся за перо:
"О сегодняшних событиях писать не буду, масштаб их и направление слишком окрашены именем Шмидта. И хорошо, если без помехи будет хождение слуха, что причиной черноморского восстания была плохая пища. Нельзя нам писать, что оно было народным. Для умаления назовем его чисто военным восстанием. И богу угодно умаление мятежа и царю. Но все же, тайно признаюсь перед собою, презело напугала меня сегодняшняя демонстрация. Перед очами так и стоит отрок в куртке и лайковом ремне со сверкающей квадратной бляхой. Боже, с какой яростью размахнулся он осколком булыжника против жандарма! Как же фамилия этого мерзавца? Невысокий скуластый толстячек с широким носом и слезами в голубых глазах запомнился мне. Оставлю в записи пробельное место: не пришлось бы записать чего постфактумно?"
Пропустив полстраницы без помарок, Бартенев продолжил запись:
