"С нижними чинами ведем мы в казармах беседы, темы для которых иногда указываются начальством, иногда самими нижними чинами. Предметом бесед служат современные события общественной и государственной жизни. Нижние чины обращаются с вопросами. Для этой же цели некоторые заходят в квартиру мою. На беседах присутствуют офицеры. Общение мое с нижними чинами становится близким", — Бартенев вдруг почувствовал ту самую горечь во рту, какая всегда разливалась в нем в минуты осознания лжи. И он подумал: "Какие же это близкие отношения, если сегодня те же нижние чины заодно с девами распутными кричали на демонстрации против царя, и кто-то из них обозвал меня длинноволосым дьяволом? Неужели демон революции осиливает, почему и солдаты проявляют согласие со мною на проповедях, зато требуют совершенно противоположного на улице. Неужели всуе вопиет бог нашими устами: Люди мои, что я сотворил вам, что за любовь мою злом, ненавистью воздаете мне?"
Изможденный сомнениями и охваченный страхом перед таинственным, Павел Бартенев упал на колени и молился, молился, прося у неба прощения за свои невольные грехи.
Лишь через полчаса, успокоившись и обретя власть над собою, начал писать дальше:
"Нижние чины, по отзывам начальства, слушают мои беседы охотно (Это очень хорошо, что так начальство думает обо мне, — усмехнулся Бартенев. — От начальства, а не от правды-истины исходят награды и чины, к коим стремлюсь я в земном грехе).
Да, на одной из бесед читал я прокламацию революционной партии, сопровождая объяснением моим. И сказал я, что не хлебом единым жив человек, но и верой святой, молитвой жаркой.
Но…", — Павел снова оторвал перо от бумаги, мысли засновали в мозгу: — Но глаза мои омрачились тогда наблюдаемой правдой: лица нижних чинов светились интересом при чтении мною прокламации, начинали тускнеть при моих пояснениях к ней. Больно, но лишь думать о сем возможно, а писать в летописи о муках души моей боязно и опасно. Летописцу не слова нужны, а такая истина, чтобы ей поверили. Вера! Но что такое вера? Вся суть ее — в речении епископа Тертуллиана Африканского: "Верю, потому что это абсурдно и нелепо!"
Дыхание Бартенева участилось, горячая боль внезапно прострелила глаза, на раскрытую страницу капнули слезы.
Написанные строки тотчас же взбухли. Влажные пятна ощетинились ворсинками и усиками. Родилось нечто похожее на больших клопов. Это, может быть, потому, что писал Бартенев табачковыми чернилами. Но больное его воображение усмотрело в этом явлении некий божий знак, и Бартенев ужаснулся, что из капелек его прозрачных слез родились на странице летописи отвратительные клопы.
"Господи, да это же биография! — мысленно завопил летописец отец Павел. — Моя биография или биография богоотступников, но все же биография!" — Протоиерей снова упал на колени перед образами, начал молиться.
Мысли его кипели, но отливались в одни и те же слова: "Прочь сомнения! Я обязан при моем сане писать только так, как уже пишу. Если бы писание мое было неугодно богу, он остановил бы перо мое. Господь не останавливает его, значит, писания мои будут потомки читать как письмена Божии".
Снова подсев к столу, Бартенев, будто пробуя прочность хрусталя, застучал кончиком пера о дно чернильницы. Подумав, пропустил еще полстраницы без записи, потом начертил:
"После оной демонстрации был я еще у содержащихся в заключение тридцати нижних чинов. Беседовал вообще, не касаясь их положения. Они попросили меня заходить почаще.
С половины октября месяца служу я по воскресеньям и праздничным дням на Морской батарее. Там бывали прежде разные священники не более двух раз в году. Теперь нижние чины внимательно слушают мои краткие поучения… Ох!" — внезапное негодование охватило отца Павла при мысли, что между истинным вниманием и тонким лицемерием трудно найти границу, особенно в нынешнем испорченном мире, когда ложь проникла во все поры сверху до низу.
"Разве же не преклоняются передо мною Гаврюха со Стенькой? — сам себя спросил Бартенев, и тут же мысленно ответил: — Преклоняются. Но я знаю, они готовы повесить меня и царя-батюшку. Да, пути Господни неисповедимы. Никто из смертных не может сказать, каким будет завтрашний день и как будут писать о нем будущие летописцы, как представят они биографии наши и биографии вожаков своих. Ведь сколько будет перстов и сердец, прикоснувшихся к строчкам, сколько и мыслей разных будет в писаниях…"
Рассвет синими глазами заглянул в дом, когда отец Павел замкнул свою "Летописную книгу" в стол, прилег на диван.
Сон бежал от него, пришлось слушать шорохи.
В соседней спальне мерно дышала во сне жена. Гаврюха со Стенькой уже гремели на кухне посудой, завтракали. Потом они, скрипнув дверью, ушли в сарай пилить и колоть дрова, заготовленные протоиереем на целых пять лет. Дрова сосновые и еловые — помоложе. Смола на них еще не просохла и не превратилась в бурую окалину. Зато дубовые успел короед потревожить. Они пыхали под пилой коричневой пылью, приходилось Гаврюхе со Стенькой чихать. Но все же работа спорилась.
