— Так это же по Казанской железной дороге! — не вытерпел Цитович. — Мы там как раз и видели залегших вблизи полотна монархических солдат с винтовками и пулеметами.
— Главное в другом! — резко возразил Максим. — Мы воспользуемся тем, что враги не взорвали железнодорожное полотно, надеясь на огонь своих винтовок и пулеметов. Вот и все, товарищи! Счастливого вам пути. К нужному часу я буду у поезда. Да, вот еще что: после встречи с Ухтомским, вы должны скрыться. Да-да, в безопасное место. А когда потребуется, мы снова найдем друг друга.
…………………………………………………………………………….
В предрассветный час, когда завершилась посадка дружинников в поезд, Мещанинов с Цитовичем подошли к Ухтомскому проститься. Максим был уже там. И он сказал:
— Через три минуты поезд тронется в огненный путь. А вы, товарищи, пробирайтесь в Межевой институт, в студенческую коммуну…
Неподалеку бухнул винтовочный выстрел, потом со стороны выходных стрелок вспорхнула зеленая ракета.
— Наша иллюминация, Алексей Владимирович! — сжимая пальцами плечо Ухтомского, сказал Максим. — Трогайте. И скорость должна быть максимальной при всех условиях…
Мещанинов с Цитовичем видели начало движения поезда, а потом слышали его удаляющийся гул.
Разбег нарастал быстро. Кочегары, обливаясь потом, непрерывно подбрасывали в топку уголь, шуровали. В раскаленном заве топки металось белое с фиолетовыми отливами круговое пламя.
Торпедой мчался поезд. На мгновение перед ним возникали, как привидения, силуэты солдат с красными фонарями запрета. Но их смахивало с пути, как ураган смахивает соринки.
Залегшие у полотна каратели обозлено били по эшелону из винтовок. Стучали пулеметы. С визгом и шелестом пронеслись над будкой и гороховым звоном рассыпались по трубе шрапнели разорвавшегося неподалеку от паровоза снаряда.
И вот все это уже позади. Через огонь и смерть поезд прорвался на Казанскую железную дорогу.
К этому времени Цитович с Мещаниновым удачно пробрались в район Старо-Басманной улицы, где находился Межевой институт.
Неожиданно четверо преградили им дорогу. В двух из них Цитович узнал сторожей церкви — членов "СОЮЗА РУССКОГО НАРОДА". Они с ругательством набросились на него. Другие двое сцепились с Мещаниновым.
Константин почувствовал обжигающий между ног и потерял сознание. Очнулся он уже в больнице, куда доставил его Мещанинов с подоспевшими на помощь студентами.
……………………………………………………………………………..
— Ну, вот мы и проскочили, — прощаясь на одном из полустанков с Максимом, сказал Ухтомский.
— Спасибо вам, Алексей Владимирович! — Максим крепко сжал его ладонь. — Никогда народ не забудет о свершенном вами подвиге.
Прыгнув со ступеньки паровозной лесенки на заснеженный песок межпутья, Максим еще раз оглянулся на Ухтомского. Отсветы утренней малиновой зари колыхались на лице этого большелобого усача с мечтательными светлыми глазами. Одной рукой он крепко держался за поручень, другой прощально махал Максиму. И вдруг выкрикнул:
— Жаль, нет возможности пригласить вас на именины. Ведь мне исполняется двадцать девять лет. И в Москве не пришлось отпраздновать и здесь невозможно. Даже и не знаю, где мы теперь снова встретимся.
…………………………………………………………………………….
Встретиться им не пришлось: через день царские каратели схватили Ухтомского, расстреляли без суда и следствия. Но люди о нем не забыли в России, не забыли в Москве.
14. ИЗ-ЗА ДЕВИЗА
Многим участникам армавирской забастовки губернатор приказал немедленно убраться из города. Злые и хмурые эти сезонники сидели у вокзала в ожидании поезда.
Иван Каблуков вдруг шлепнул недокуренную цигарку о землю, придавил подошвой нагоревшую серую головку, из белой трубочки брызнуло синей струйкой дыма.
— Видишь? — толкнул локтем Трифона, — Дым, и тот от давления подался. А нам теперь куда?
— Одна осталась дорога, — отозвался Трифон. — Определимся в батраки…
— Не хотелось бы, да шесть ртов в семье, их кормить надо, — стонущим голосом сказал Каблуков. И, будто сочувствуя Каблукову, фистульно отозвался рожок железнодорожника, затренькал вокзальный колокол, люди зашумели, двинулись к вагонам.
В Оскол приехали в конце недели, ночью. Гололедица, будто стеклом, облила дорогу. Дважды шлепнувшись, Трифон обозлился:
— Ей-богу, костей не соберешь, ежели по такой скользи шагать в темноте до дому. Надо заночевать…
Каблуков промолчал. Его тянуло домой, да и на дороге он держался более цепко: на месте оторвавшихся от подошвы набоек торчали гвозди. Они, как шипы, впивались в ледок. Трифон же продолжал соблазнять:
— В слободе Казацкой есть у меня знакомый человек. Года три тому назад я ему печку сложил. Тепло у него будет. Да еще и поужинаем так, на дурницу.
— Заночуем, ежели впустит, — сдался Иван. Ему уже представилась жарко натопленная изба, черепушка наваристых щей и пушистая соломенная постель. — А ты, свояк, не заплутаешься?
— Держись за мною, найдем, — уверенно сказал Трифон. Он потянул Ивана за рукав в какой-то узкий кривой переулочек правее здания духовного училища. Несколько шагов, и они оказались на краю крутого лобастого спуска. Далеко внизу, в черноте ночи, растревожено лаяли собаки.
