Не сговариваясь, свояки присели и, как в детстве, быстро скатились на собственных задах с бугра.
— Домик моего знакомого должен быть неподалеку, — неуверенно сказал Трифон, так как в темноте все домики казались одинаково неясными и чужими. — Но мы спросить можем у добрых людей.
Заметив завешенное негустым куском рядна окно, через которое мелкой золотой пылью пробивался свет лампы, Трифон, придерживаясь за колышки плетня, вскарабкался на завалинку, постучал в раму.
— А зачем вам к Ваньке Рябчукову, ежели и у меня заночевать способнее? — недовольным голосом ответил вышедший на крыльцо старик, когда его спросил Трифон о Рябчукове. — Беру всего две копейки с рыла. А к Ваньке, избави вас бог! Сын у него баламутный, из Очакова власти пригнали его за крамольство: отказался сам и других учеников подбил не петь царский гимн. Этот Сашка и в Казацкой мутит ребят. Видать, научился у своего дяди, в Очакове, проживая там два года…
Каблукову теперь настолько захотелось увидать "баламутного Сашку" и сравнить его с "баламутным Васькой Шабуровым", что он невольно вмешался в разговор:
— У нас нету и копейки в кармане, а Рябчуков наш сродственник, так что задарма можем ночевать…
— Тьфу! — рассвирепел старик. — Спешите, антихристы, на пир аггелов его! Через два дома живут Рябчуковы…
— Это же мы разговаривали с церковным ктитором, — пояснил Трифон, вспомнив, что и у него приходилось перекладывать печь. — Злющий, собака. И раньше злым был, теперь совсем особачился…
Иван молча пробирался за свояком, осторожно ступая вдоль плетня по осклизлой тропинке и придерживаясь за неровные концы потрескивающих кольев. Наконец, добрались до крыльца, ступили на порожки, застучали в дверь.
— Здравствуй, дядя Трифон! — обрадовано воскликнул вышедший на стук и осветивший спичкой гостей Сашка. Он еще не ложился спать, готовя уроки, Трифона узнал сразу. — Заходите, раздевайтесь. Я сейчас принесу соломы. Мы с папкой сегодня целый воз купили на базаре.
— Вот тебе и "баламутный Сашка", — оставшись в комнате с Трифоном, удовлетворенно возразил Иван на недавние слова ктитора. — На ночлег впустил, о деньгах — ни слова. Приветливый парень…
Не отвечая свояку, Трифон осматривал комнату, отмечал в уме: "Не изменилась: как и раньше, некрашеный пол и чистенькая льняная скатерть на столе. Перед иконой "Спасом" — синий светлячок лампадки на медных цепочках, убегающих в сумрак неоштукатуренного дощатого потолка. Две старинные табуретки у стола, дощатый диван у стенки. Дверной проем в соседнюю комнату завешен цветастым пологом, из под обреза которого чернеют точеные ножки деревянной кровати для стариков-хозяев. На диванчике, наверное, спит и отдыхает Сашка. Лежат здесь узлом, туго перехваченным красной покромкой одеяло и подушка".
— Тсс! — прикрутив фитиль стоявшей на столе лампы с зеленым грибовидным абажуром, предупредил Трифон, чтобы Иван не сказал лишнее. — Сашка возвращается. Помоги ему.
Иван толкнул плечом дверь, вместе с Сашкой протолкнули огромную вязанку соломы в комнату. Сашка разомкнул скобку вязальника, и сразу же все наполнилось соломенным шелестом и ароматной прохладой.
— Мать с отцом работают у Юракова на Крахмальном заводе в ночной смене, — сообщил Сашка, раздеваясь и вешая одежду на гвоздь. — Мы без них поужинаем. Есть суп гороховый и жареная свекла.
Иван, прожевывая ароматные кусочки свеклы, наблюдал за Сашкой и думал: "Не похож на гимназиста Васятку Шабурова. Тот хлесткий, рыжий, а этот плечист, низок и скуласт. И глаза у него серые, как воробьиное яйцо. Не спросить ли его, как он забастовал против царя?"
Спросить за ужином Иван не осмелился. Но и, лежа с Трифоном на соломенной постели, Каблуков думал о том же, посматривая на сидевшего у стола Сашку, в руках которого посверкивал никелированный циркуль. Временами Сашка что-то промерял им на листе бумаги, потом записывал результат в тетради. Иногда встряхивал головой, чтобы отогнать набегающий сон.
"Упорный! — с уважением подумал Каблуков о Сашке. — Но и я тоже упорный. Непременно спрошу…"
Выслушав вопрос Каблукова, Сашка положил на стол книгу и циркуль, постелил себе не на диване, а рядом с Иваном, на полу.
Шепотом рассказал о демонстрации в Очакове и о требовании людей освободить лейтенанта Шмидта, о нападении жандармов и об отказе учащихся петь царский гимн, о том, как выслали его из Очакова за дерзновенное желание писать свою "биографию".
— А какое понятие в этом слове? — спросил Иван.
— Биография — это описание жизни человека. Но бывает, что писатель описывает жизнь многих людей. Но мы взяли, да и сами по себе. Понимаешь, забастовали. Правда, меня похвалил за это дядя. Вот и его потащили в полицию.
— Выходит, я тоже писал биографию, — прервав Сашку, с гордостью сказал Иван и начал свою повесть об армавирской забастовке, о встрече с касторенским земляком Васей Шабуровым и его отцом, о приказе губернатора убраться забастовщикам из Армавира…
Уснули они, обнявшись, как старые друзья.
…………………………………………………………………………….
— Саша, пора! — пробудил его утром отец. — Поднимайся, труд зовет!
