— Сейчас встанем, — за себя и за Ивана ответил Сашка. Сбросив одеяло, щекотнул друга у кадыка. — Пора-а-а! И знаешь, кто такой девиз придумал? Французский социалист-утопист Сен Симон… Как услышу, всю лень с меня снимает, как рукой.
— А что это такое "девиз"? — вставая и косясь на шумящий на столе самовар, спросил Каблуков. — Не это самое? — он указал на белый пузатый чайник на посеребренной конфорке самовара, на постукивающую на нем крышечку и на седую струйку пара из носка чайника: — Готов чай, вот и вставай!
Сашка пожал плечами, обескуражено вытаращил глаза.
— А ты на меня не серчай за вопросы, — поспешил Иван внести ясность. — Очень я любопытный, а вся моя наука — два класса церковно-приходской школы…
— Мне и самому раньше слово "девиз" не было известно, — признался смягчившийся Сашка. — Но учитель словесности объяснил, что девиз означает призыв к действию. В девизе должно быть кратко изложено, чего надо достичь и во имя чего надо бороться…
Каблуков не совсем понял объяснение, но все же ощутил прилив большой радости, что есть на свете понимающие девиз люди, готовые из-за девиза броситься в какую угодно опасность и борьбу за лучшую жизнь. "Стать бы мне знающим, — подумал он. — Вот бы я наделал дел!"
За завтраком разговорились о работе.
— В прошлую среду был у меня Николай Лазебный, батрак из имения графа Орлова-Давыдов в Рождественке, — сказал хозяин. — Говорил, что там очень нужны печники, а то зимою в батрацких халупах вода замерзает в кадках…
— А что ж, придется пойти в Рождественку, — сказал Трифон. — Работа будет, прокорм. Да и Лазебный — свой человек, в обиду не даст. Да, своячек, вот туда и толкает нас судьба, — Трифон похлопал ладонью по спине Ивана, добавил: — Собирайся в путь-дорогу!
……………………………………………………………………………..
К вечеру они добрались в Рождественку.
Николай Лазебный, молодой парень с белесыми бровями и косматыми льняными волосами, впустил гостей в хатенку. Там бушевала жара от раскаленной плиты. На одной из конфорок чернел чугунок с уже начавшей ворчать кашей.
— Садитесь, обо всем поговорим, — Лазебный показал Ивану с Трифоном места на скамье, а сам сунул в топку два бурых торфяных кирпича, звякнул дверцей. — Пока я ходил в город искать печников, у нас тут событие совершилось: забастовали батраки, управляющему набили синяки под глазами. Вот и закричал он: "Никаких печей и хат строить не будем! Уходите, куда угодно!"
— Значит, работы нету, — прокряхтел Трифон. Каблуков досадливо отвернулся к окну. В пучке падающего через оконце света висячей лампы чернел за окном молодой общипанный тополек. На самой его макушке серым комочком раскачивался на ветру и слегка попискивал от холода нахохленный воробей.
— И все равно не пропадем! — с досадой воскликнул Иван, посторонился от окна за простенок, чтобы все увидели стынущего воробья. — Ему еще хуже, чем нам. А вот не пропал…
Лазебный шагнул к плите. Прокалывая тонкой березовой веселочкой насквозь кашу в чугунке и заливая ее водой из медной луженой кружки, сказал:
— Не горюйте, друзья. Вот наши ребята вернутся с собрания, что-нибудь придумаем…
— С какого собрания? — насторожился Трифон, вспомнив сразу об армавирских собраниях и о том, к чему это привело.
— Обыкновенное собрание батраков и деревенской бедноты, — ответил Лазебный. — Третий день проходят собрания в Мышенке. И никто не мешает, потому что казаков от нас поугнали в Чернянку, где мужики сожгли имение князя Касаткина-Ростовского, крепостного папаши царя Николая. Городские агитаторы рассказывают на собрании о задачах батраков и крестьян в деревне.
На улице залаяли собаки. По мерзлым колеям гулко затарахтели тележные колеса.
— Присмотрите тут за кашей, это наши приехали! — воскликнул Лазебный и раздетым бросился на улицу.
Под ударами пара сковородка на чугунке тряслась, как непомерный картуз на плохом коннике. Прорвавшись через край и загоревшись на красной от накала плите, каша наполнила избу горячим туманом и запахом горелого пшена.
— Выхватывай! — скомандовал Трифон.
Обхватив чугунок тряпкой, Иван выхватил его из конфорки и двинул на дышащую жаром чугунную плиту с выпуклой фирменной строкой "Ставрополь. Шмидт и Ко". В жерле конфорки шумело дымное фиолетовое пламя. И тогда Трифон ухватил стоявшее на скамье ведро с водой, заткнул им огнедышащий зев.
Через несколько минут, познакомив Ивана и Трифона с вошедшими парнями, Лазебный бросил на стол сырую тряпку и поставил поверх ее чугунок с кашей.
— Давайте ужинать!
— Веселое было собрание, — подувая на большую деревянную ложку с кашей, рассказывал один из парней. — Агитатор такую историю рассказал: мужики вырубили лес графа Бобринского, а управляющего повесили на осине. А на хуторе Лесном земского начальника господина Арсеньева мужики хотели повесить, так он с перепугу на коленях стоял перед ними и упрашивал о пощаде. Даже подписал бумагу об отречении от своего дворянского звания и землю передал мужикам. Но, вырвавшись из рук смерти, побежал к губернатору жаловаться.
