— Жаловаться эти сволочи умеют, — прожевывая кашу, просипел второй застольник с бельмастым глазом и перевязанной платком правой щекой. — Когда я и многие рабочие ворвались в конце августа в Тифлисскую городскую управу и потребовали обсудить народные нужды и причины татаро-армянской резни, вельможи в испуге побежали к губернатору с жалобой. А тот прислал казаков, полицию. Человек шестьдесят наших застрелили, сотни три ранили. А куда я теперь должен жаловаться, убежав из Тифлиса в Россию, что казак плетью рассек мне лицо и повредил глаз?
— Зачем тебе жаловаться? — возразил Лазебный. — Ты и сам можешь оторвать голову любому вельможе, если станешь атаманом армии бунтовщиков, ежели она образуется…
— Не подсмеивай, Николай! — огрызнулся бельмастый. — Учитель так и говорил на собрании, что бунт святое дело, лишь через него мужик чего-нибудь добьется.
— Верно, — подтвердил носатый сероглазый парень с впалыми щеками и обрастающими черной бородкой острыми скулами. — Учитель именно так говорил о роли о роли бунта. Но только я больше согласен вот с этой книжечкой, которую мне подарил агитатор.
— О-о-о, выцыганил! — с завистью покосился на него бельмастый. — А ну, Зиборов, покажи!
— Все глядите, но руками не трогайте, а то сразу засалите, — предупредил Зиборов, бережно положил на сухое место стола небольшую, листов на тридцать брошюру, разгладив листы ладонью.
Вытянув шею, Лазебный громко прочитал: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Н. Ленин. К ДЕРЕВЕНСКОЙ БЕДНОТЕ. Объяснение для крестьян, чего хотят социал-демократы".
— Ладно, доедайте кашу, потом прочитаем брошюру, — предложил Зиборов. — Я вам разъясню, что из-за девиза… Тфу ты, забыл… Но я сейчас найду, найду, — он полистал брошюру и с победным видом прочитал: "Из-за этого девиза "Долой самодержавие, да здравствует политическая свобода!" рабочие бесстрашно выходят на улицу. И десятки миллионов деревенской бедноты должны поддержать, подхватить этот боевой клич городских рабочих. Подобно им, деревенские рабочие и неимущие крестьяне должны, не боясь преследований, не страшась никаких угроз и насилий врага, не смущаясь первыми неудачами, выступить на решительную борьбу за свободу всего русского народа".
Все слушали в глубокой задумчивости. И неясно было Зиборову, что же думает каждый из них? Он поэтому решил подковырнуть главного своего противника по вопросу тактики действия революционеров.
— Ты это понимаешь, дружище Потанин?
— А я от своего не отступлюсь, — покрутив бельмастым глазом, с хрипотцой от волнения возразил Потанин. — Не только дело в русском народе, но и не в русском. Везде надо бунтовать и бунтовать…
— Упрямый ты, а признаться не хочешь, что ничего не понимаешь! — выкрикнул распалившийся Зиборов. Он торопливо перебросил несколько листов, пырнул пальцем в одну из страниц. — Не о слепом бунте говорится в книжке. Слушай внимательно, прочту тебе: "…неимущие крестьяне и деревенские рабочие должны соединиться с городскими рабочими. Но этого мало. Надо дальше узнать, какой народ в деревне пойдет за богатых, за собственников, и какой — за рабочих, за социал-демократов. Надо знать, много ли таких крестьян, которые не хуже помещиков умеют наживать капитал и жить чужим трудом…"
Каблукова трогали все эти слова книги. Ерзая на скамье и отодвинув ложку в сторону, не вытерпел:
— Я знаю Луку Шерстакова, к примеру. Придавливает он всю Знаменку от церкви и до Егоровой мельницы. Тоже и Ерыкалу возьмите Лукерьевского или мельника Сапожкова, казачанского маклера Евтеева. Все они в прошлом были мужиками, а теперь дерут нашего брата похлеще барина.
— Праведно, — оживленно заговорил Зиборов. — Вот и в книжке об этом же сказано: "…крестьяне есть разные: одни бедствуют и голодают, другие богатеют…"
— Про нас, ей-богу про нас в книжке написано, — восклицал Иван Каблуков, двигаясь поближе к Зиборову. — Только нельзя пока об этом говорить громко…
— Это почему же? — у Зиборова взъерошилась правая бровь. — Ведь ежели шепотом, кто же нас услышит…
— Бывает, что и стены подслушивают, — оглянувшись на Трифона, как бы ища поддержки у него, потом кивнул на него Зиборову: — Спроси, ежели мне не поверишь. Лежали мы однажды в Армавире в бараке и разговаривали о десятнике. Кругом на нарах были ребята свои. А вот утром вызвали двоих наших в контору и расчет дали. К примеру сказать, Владимира Игнатича Наместникова даже в полицию за разговоры потянули, из Армавира выгнали похлеще нашего…
— Верно, верно, — качнул Трифон головой. — Осторожность нужна в любом деле…
— Мне и сам Наместников говорил об этом, — подтвердил Лазебный. — Рассказывал, что доносщики даже к ним в Оскольский комитет РСДРП проникли. Одна из таких негодяек, Наумова Катька, даже под полицейским протоколом подписалась и утверждала, будто не полицейские избили больную женщину социал-демократку, а она, эта женщина, избила полицейских…
— Ох, и стерва эта Катька! — возмутился Каблуков. — Да ей бы, бесстыжей бабе в мужской фуражке, завязать юбку на голове, а крапивой настегать по ягодицам…
