Все дружно рассмеялись, а потом снова возобновились серьезные разговоры. И все время мысли разговаривающих возвращались к брошюре Н. Ленина. Она разволновала людей, ободрила их, подсказала, где самое главное.
Даже улегшись спать посредине пола, парни долго переговаривались. А потом, уже далеко за полночь, договорились предложить, как советует книжка, на ближайшей сходке создать союз бедноты.
— БЕРЕЗАНСКИЙ ЗАЛП
На Великой же земле Российской империи писалась и писалась история…
Возвратившись вечером после беседы с лейтенантом Шмидтом, Павел Бартенев раздосадовано записал в своей летописной книге: "Сей дерзновенный гордец отверг мою мольбу о покаянии. Несчастный не знает цену награды, обещанной мне за его покаяние и за несколько слов осуждения им мятежа. Да разве такие люди способны понять?" — Бартенев отдернул перо от листа и со страхом подумал: "Боже упаси, если бы Шмидт знал о моей задаче: он тогда или ударил бы меня в лицо или плюнул в глаза".
Через несколько дней Бартенев записал новые строки: "При окончании старого года служу я молебны в собраниях артиллерийского и пехотного полков, тоже и в храме…"
В книге, куда заглянули потом глаза исследователя истории, за этой записью были чистые листы, оставленные, вероятно для постфактума. Потом запись: "29 генваря начался судебный процесс над 23 нижними чинами 177 Ингульского полка…"
Хитрый летописец, чтобы поберечь себя перед грядущей неизвестностью, решил говорить о себе в третьем лице и записал далее: "Перед отправлением в суд подсудимые приглашают протоиерея Павла Бартенева отслужить молебен. Там он произносит речь: Поведут вас перед цари и владыки имени моего ради, — так изрек Господь в древле. — Но вас впервые поведут сегодня на суд. И не имени Божия ради, а как противников этого имени, ибо в слове Божием сказано, что противящийся власти, противится тем самым божьему велению. И не случайно призывают вас в суд сегодня, в неделю Блудного сына. Господь хочет, чтобы и вы, подобно Блудному сыну, раскаялись и тем облегчили себе наказание.
Подсудимые растроганно плакали…, - при этом Бартенев, ужаснувшись своей лжи перед богом и историей, положил перо, и некоторое время шагал по комнате. Его сердце жгла правда: ведь никто не плакал на его проповеди. "А должны были плакать, должны, — властно звучал внутренний голос. — Без слез трудно показать поколениям, что проснулась в сердцах подсудимых искра страха Божия".
Бартенев присел к столу, продолжил запись от имени летописца: "Подсудимые истово повторяли слова протоиерея. Иные даже зарыдали, когда изречено было, что бог не яко человек колеблется и не яко сын человеческий изменяется. Он ли скажет и не исполнит? Нет, слово Божие крепче стали и гранита.
Растревоженные солдаты взором своим спрашивали: помилуют их или не помилуют? И ежели мысль о помиловании родилась у них, значит, виновны суть. Невинному же само помилование идет в обиду, прощение — в бесчестие…"
Озноб пробежал по спине Павла, он поежился. Нечто похожее на сожаление или раскаяние мелькнуло в зрачках его глаз, пронеслись мысли: "Да, велико влияние священников на растревоженную человеческую душу. И тем сильнее, чем больше обижен или придавлен человек. Цепляясь, как утопающий за соломинку, он тогда… Да, конечно, эту мысль должен записать летописец…"
Обмакнув перо и посмотрев на ее влажное мерцание в свете лампы, Бартенев снова застрочил, сливая воедино были и небыль:
"Заблудшие овцы пали на колени, плача и восклицая, что грешны перед богом и царем-батюшкой, перед судьями праведными. И они обрадовались мягкому решению: ни одного расстрела. Лишь главных виновников — рядового Корнилова и унтер-офицера Бурнусова приговорили к семилетней каторге, остальных к двух и четырехлетней каторге. К довольству нашему к сему их души приготовлены, сердца смягчены молитвою…"
Вспомнив, что его в этот поздний час ожидает прокурор, Бартенев замкнул в столе книгу, уехал в Очаковскую крепость.
Возвратился он лишь утром следующего дня, заперся в кабинете.
"Ни награды мне, ни повышения по службе! — стиснув зубы до ломоты в челюстях, страдал всем сердцем протоиерей отец Павел. Перед глазами дурным видением маячил и шуршал бумагами прокурор. Мелькало на листе гербовой бумаги Высочайшее повеление об ускорении суда над лейтенантом Шмидтом. — Да, нет мне ни награды, ни повышения: мятежник не укрощен. Презрительно отзывается он о монархе, в лицо мое бросает слова: "Не сам Христос восходил на Голгофу, священнослужители гнали его туда, как и теперь именем Христа гоните на Голгофу измученный и обездоленный народ России. Вы хуже Монтанелли! И не мне просить пощады у вас и у царских палачей, а вам надо пасть перед народом на колени…"
