Несколько дней Бартенев выглядел хмурым, молчаливым. А в ночь под 6-е марта неожиданно шагнул в чулан и разрыдался перед батраками.
— Скорбь и горе давят мое сердце, — причитал он. Гаврюха бросился к отцу Павлу с кружкой воды. Но он с ужасом отстранился при виде огромных рук своего батрака и вспыхнувшего опасения, что эти руки могут сразу передавить горло. — Не надо. Не плоть страждет во мне, а душа и сердце иссыхают в жалости к людям. Послушайте вы душу мою. Послал я депешу сестре лейтенанта Шмидта, а его, оказывается, сегодня казнят. И никто, кроме меня, не сможет передать опаздывающей сестре его последнюю волю осужденного. Я умолял его и других подать на имя государя прошение о помиловании, но они отказались в гордыне своей…
— О-о-о, какие геройские люди! — воскликнул Гаврюха.
— А какие смелые! — восхитился Стенька.
— Не прославление теперь нужно им, — глухим голосом возразил отец Павел, с трудом подавляя в себе брожение смеси ярости и страха. — Запомните, чада мои, что Святой Макарий великий рек, что в минуты предсмертия нужно не восхваление, а обращение к богу. Возмолимся, чада мои! — Протоиерей встал на колени и сказал: — И вы повторяйте меня в делах и молитве.
К его удивлению, Гаврюха со Стенькой (он не заметил, как они многозначительно переглянулись) немедленно упали на колени и, крестясь, начали повторять за протоиереем полураспевно:
— Боже вечный и царю всякого создания, сподобивший мя даже в час сей доспети, прости ми прегрешения моя…
"Господи, ты усмирил гордыню их, — обрадовался отец Павел поведению батраков своих. — Да и разве не сказано в "Молитве о всех", что пастырь должен просветить светом разума и соединить в церкви соборной и апостольской всех заблудших и ослепленных ложными учениями". Да будет тако и во мне…"
В дверь постучали, нарушив моление.
— Отче, карета подана! — почтительно доложил вошедший солдат и склонил голову для благословения.
Рассеяно благословив солдата, протоиерей приказал Гаврюхе со Стенькой встать.
— Поедете со мною, — будто в угарном чаду и не сумев побороть соблазна, сказал он. — Выходите без промедления к карете.
…………………………………………………………………………….
Ехали в полном молчании. Гаврюха со Стенькой никак не могли разгадать, что задумал протоиерей. А он внутренне напряженно боролся сам с собой: ошибся или не ошибся, пригласив батраков? Лишь в порту он вдруг приказал им возвратиться домой:
— Чада мои, господь внушил мне истину, что не нужно вам видеть и слышать скверну неизбывного творения закона и суда. Ждите дома моего возвращения и не забывайте, что есть у меня реченная лейтенантом Шмидтом тайна, завещанная к передаче его сестре. И оная о том узнать должна. Поезжайте с богом!
Солдат, уловив глазами знак отца Павла, захлопнул за Гаврюхой и Стенькой дверцу кареты, повернул в скважине и положил ключ себе в карман.
— Кажется, отвезут нас в полицию, — встревожено шепнул Гаврюха.
— Оно и похоже, — покряхтел Стенька, потом добавил: — Тут целая притча, бежать надо. Да вот только такую коробку, в которой нас примкнули, небось, голыми руками не взломаешь.
— Попробую все же! — кряхтя и посапывая, Гаврюха нажал локтем, потом и плечом на дверцу. Скрипнув, створки слегка разъехались. Серым прямоугольником, будто зуб-резец, замерцал в расщелине засов. — Ну, вот. Поднажму еще малость, совсем дверцы разъедутся…
— Погоди, дружок, — остановил его Стенька. — Ведь если дверцы сломаем, надо бежать. Но тут, целая притча, подумать надо: бежать сейчас опаснее, чем еще некоторое время пережить у протоиерея… Да и везут нас не в полицию. Туда возят по другой дороге.
— А что же теперь делать? — Гаврюха отодвинулся от дверцы, и она залязгала. Пришлось придавить ее мякотью ладони.
— У меня такая мысль, тут целая притча, — заговорщически продолжал Стенька полушепотом. — Покажем солдату золотую монету. Если он везет нас не в полицию, обязательно отпустит. Если же не отпустит, дадим солдату по голове, двинем в карете из Очакова…
— Э-э-х, нам бы на Березань, — вздохнул Гаврюха. — Да не пропустят туда, не на чем добраться через море.
— Не доберемся на остров, с берега понаблюдаем, — сказал Стенька.
— Трудно наблюдать, — возразил Гаврюха. — Остров низенький, да и туману много бывает. Тоже и расстояние — верст шесть…
— Но услышать стрельбу можно, — возразил Стенька. — Это же знак казни. Да и мы найдем берег повыше. Должны найти и понаблюдать, — стоял Стенька на своем и начал вдруг барабанить кулаком в переднюю стенку кареты.
Свернув на обочину и там остановив лошадей, солдат подошел к дверце.
— До ветру, ребята, али как? — спросил он.
— До знакомых бабенок, — находчиво соврал Стенька. — Рядом тут живут. Тут целая притча: чего не согрешить, пока отец Павел в отлучке? И не сомневайся, служивый, мы не скажем их преподобию. А тебе вот эта штучка на чай… Гаврюха, отдай солдату!
Некоторое время солдат очумело глядел на протянутую ему Гаврюхой золотую монету. Он и не мог заметить, что Стенька напряженно щупал у себя в кармане обушок зубила, чтобы ударить солдата, если заартачится. Но солдат вдруг жадно ухватил монету и быстро сунул за скулу.
