— Проворнее, ребята, уходите, пока никто нас тут не заметил.
……………………………………………………………………………..
Разместившись под сводами пустой пещеры на безлюдном обрывистом берегу, Гаврюха со Стенькой пристально всматривались оттуда в размытые синеватым туманом неясные очертания маленького острова.
Посвистывая в свисающих с пещерного потолка косматых корневищах, с моря дул пронизывающий ветер. Далеко узкой длинной полоской алела заря.
— Как взойдет солнце, будет семь часов двенадцать минут, — прервав молчание и, вынув из внутреннего кармана листок отрывного календаря, сказал Стенька. — Тут вот напечатано по Брюсу о восходе солнца. И крестик отец Павел, видел я, еще вчера карандашом черкнул, обмахнул кружочком…
— Для кого восход, для кого заход, — печальным голосом отозвался Гаврюха. — Царь одолел нас, будет душить… А что там теперь, на острове?
На Березани, когда туда приехал протоиерей Бартенев, царило смятение: ни один офицер Черноморского флота не соглашался добровольно командовать отрядом из 48 матросов мореходной лодки "Терец", уполномоченным расстрелять лейтенанта Шмидта.
Представитель императора вызвал к себе судей, прокурора и протоиерея Павла Бартенева. Бледный, с трясущимися пальцами он заговорил глухим голосом, будто бы исходившим из могилы:
— Господа, у нас перед глазами страшный признак способного вновь разгореться мятежного пожара. Нужно любыми средствами найти…добровольца командовать отрядом…
При общем стесненном молчании, странно и страшно прозвучал голос Бартенева:
— Позвольте мне, Ваше превосходительство, договориться с одним из знакомых мне офицеров… Надеюсь, он станет добровольцем… за гарантированное ему повышение в должности и чинах…
……………………………………………………………………………..
Михаил Ставраки, вызванный к протоиерею Бартеневу, слушал речи духовного лица в подавленном состоянии. Опустив полоумные глаза и не имея сил подавить в себе дрожь (даже на щеках его в мелком тике дергались мускулы), он выдавил несколько слезинок, которые как бы замерзли и остановились на синеватых полукружиях под глазами.
— Знаю, сын мой, трудно поднять руку на друга детства…
Ставраки отрицательно тряхнул головой. Хотел что-то сказать, но из одеревеневшего горла лишь булькнули хриплые звуки. В ушах его ожили и зазвучали давние слова Петра Шмидта, сказанные однажды во время учебы в морском корпусе: "У тебя, Миша, нет стержня в душе. И я бы не хотел встречаться с тобой больше".
Закусив чуть не до крови губу, Ставраки подумал: "Свои эти слова, конечно, не забыл и Петр. Наверное, поэтому не ответил он на мою предупредительную записку в самом начале мятежа. Да, мы — враги. И между нами может быть теперь только кровь. Да только нелегко сказать об этом открыто в современном взволнованном мире, где противоборствуют яростные силы, и неизвестно каким из них суждено пересилить… Странно, но я не знаю, что больше всего толкает меня в палачи Петра — обида за его суждение обо мне или зависть к его таланту и громкой славе? Пожалуй, я хочу, чтобы потомки произносили мое имя рядом с именем Петра Шмидта. И пусть говорят многие, что позорна слава Герострата, спалившего храм богини Артемиды в Эфесе. Но это ведь лучше, чем небытие, в которое уходят миллионы сами или их загоняют туда властелины, покрывая все это "тайной мадридского двора".
Углубленный в себя, Ставраки даже забыл, где он находится. Но сквозь заслон шумящей в ушах крови до сознания снова прорвались гипнотизирующие слова отца Павла:
— Сын мой, у тебя должно хватить духа подчинить себя великому долгу перед алтарем и престолом. Разве отец наш Авраам не возложил на жертвенный костер своего любимого сына Исаака…
Ставраки дрогнул, посмотрел в глаза духовника, вздохнул:
— А если и меня бог схватит за руку, как Авраама?
Отец Павел не дал ему больше говорить, набросился с объятиями и поцелуями, шептал жарко:
— Не испытывай бога твоего всуе, сын мой. Иди, сверши неотвратимое!
…………………………………………………………………………….
Продрогнув в шеренге у столбов для осужденных, матросы переминались с ноги на ногу, перешептывались:
— Почему мы должны убить отважного человека?
— Ведь нам он ничего плохого не сделал…
Волнение сердец нарастало. А когда показался под конвоем лейтенант Шмидт в черной визитке, морских брюках и белой ночной рубашке, обе шеренги замерли, будто по команде "во-фронт", отдавая лейтенанту адмиральскую почесть.
— Здравствуйте! — сказал Шмидт, шагая с высоко поднятой головой, скрадывая изящной плавностью движения хромоту незажившей раненой ноги. За Шмидтом шагали в матросской форме кондуктор Частник, бомбардир Гладков, командор Антоненко.
Протоиерей, взопрев от безуспешного старанья, метался от одного осужденного к другому с сияющим в руке крестом.
— Нет! — отвергли матросы. — Мы честно умираем, ни в чем не раскаиваемся.
— Нет! — отстранил Шмидт протоиерея и начал обнимать осужденных. Потом, показав на отца Павла и стоявших неподалеку представителей власти, громко воскликнул: — История, поколения будут нашими и вашими судьями.
