Отодвинув в сторону преградившего ему путь протоиерея и раскинув руки наподобие крыльев взлетающего орла, Шмидт встал спиной к одному из столбов казни:
— Прощайте, товарищи!
Не дав Шмидту докончить фразу, примчался Ставраки. Он, рыдая, с разбега упал на колени, завопил:
— Прости меня, Петя! Ты не хотел встречи со мною. Но я не волен противиться року…
— Не паясничай, Миша! — с презрением прервал его Шмидт. — Мы оба знаем свой путь. Прикажи подчиненным стрелять метко и брось юродство.
Ставраки встал молча, плечи его тряслись в судороге.
Тогда Шмидт повернул лицо к матросам в шеренге.
— Изгото-о-овсь! — скомандовал решительно, властно. — Стреляйте, братцы, в сердце. Да здравствует революция!
Матросы в ответ зарыдали. Один из них, роняя винтовку, упал в беспамятстве, другие закрыли ладонями лицо, придавив дула винтовок локтями к животу. Тогда Ставраки истерически закричал:
— Пли! Пли!
Под гром недружного залпа Шмидт с Частником упали. Антоненко с Гладковым удержались, шатаясь от ран. Прогремели еще три залпа. Но и после них страдальцы агонировали, закусив окровавленные языки.
— Добейте их отдельными выстрелами! — сквозь зубы процедил Ставраки. Повернувшись к фельдшеру, добавил: — Осмотрите, не остался ли кто в живых.
Фельдшер, обхватив голову руками, с криком и плачем бросился бежать. Тогда поразил всех своим поступком отец Павел. Осуществляя свой тайный план, он самолично начал осматривать расстрелянных.
— Готов! — хрипло выкрикнул через плечо стоявшим неподалеку членам исполнительной комиссии и кивнул на труп Гладкова. Быстро ощупал пульсы Частника и Антоненко, добавил: — И эти готовы!
Перед трупом Шмидта отец Павел закатал рукава своей одежды, медленно опустился на колени и глубоко засунул пальцы в грудные раны.
— Сердце раздроблено, — сказал без торжества и злости. Достал заранее заготовленный батистый платок, смочил его в крови и неторопливо спрятал в сверкающую металлическую коробку. Чтобы успокоить зароптавших матросов, промолвил громко: — Эту кровь вправе получить сестра Шмидта. Он так завещал…
Проходя мимо черноокого армейского офицера, залитого слезами, Бартенев сказал:
— Разрешаю начать погребение…
Подождав, пока солдаты завернули трупы в ковры и поднесли к стоявшим у края могилы гробам, а там, поместив в гробы, заколотили крышки гвоздями, Бартенев снова распорядился:
— Подсуньте веревки под гробы, опустите осторожно в могилу.
Его приказание исполнялось точно. Сам он начал служить литию. Но его тягучий голос тонул в грохоте сухих камней о гробовые доски.
Постепенно над краями могилы вырос холмик. Из-за серых облаков, будто бы подчеркивая бессмертие героев, проглянуло солнце. И от этого взгляда светила закурился синий пар от нагретого холмика глины.
…………………………………………………………………………….
В восемь часов двадцать минут утра 6 марта 1906 года, через двадцать минут после того, как грянул первый березанский залп, Гаврюха сквозь слезы спросил:
— Куда же нам теперь?
— Тут целая притча, — смахивая тыльной стороной ладони набежавшую на глаза слезу, заговорил Стенька. — Заберем мы свое золото, спрятанное в чулане, уйдем из Очакова…
— Торговлю думаешь, али завод какой обигорить? — настороженно спросил Гаврюха.
— Да нет, — возразил Стенька. — Поищем товарищей, чтобы золото передать в партийную кассу. Нам ведь без партии теперь не прожить. И голову приклонить больше некуда…
Ничего еще окончательно не решив, они в глубоком раздумье шагали по городу. У гостиницы они увидели толпу и горланящего полицейского:
— Расходись! Никакой тут сестры Шмидта нету!
— Значит, она приехала, — догадался Стенька, вспомнив ночной разговор о ней с протоиереем. — Пойдем, Гаврюха, в гостиницу. Тут целая притча.
Могучими локтями Гаврюха растолкал толпу и пробрался со Стенькой к полицейскому.
— Мы от протоиерея Бартенева, — соврал Гаврюха. Стенька тем временем сунул полицейскому свои рыбачьи документы и золотую монету, шепнул:
— Нам до одного купца нужно. Не купил бы он нашу рыбу…
Полицейский шустро опустил монету в карман, возвратил непрочитанные им бумаги и посторонился.
Рыбаки мгновенно шмыгнули в гостиницу.
Они разыскали Анну Петровну Избаш, сбивчиво рассказали ей, что имеется у протоиерея Бартенева какое-то завещание на ее имя от брата. И Анна Петровна заспешила к выходу. Но на пороге ее встретил адвокат Зарудный, а вслед за ним пулей влетел в номер Михаил Ставраки.
Его отлично знала Анна Петровна, так как он с детства часто посещал квартиру Шмидтов. И вот теперь, рвя на себе волосы и царапая ногтями лицо, Михаил бухнул перед ней на колени, невменяемо залепетал:
— Но я не виноват, простите, что Пети нет больше в живых. Он умирал героически, а мне нельзя было поступить иначе. У него другой стержень в душе, а у меня — третий. Слава Пети переживет века… Вечно будет греметь березанский залп…
— Оставив полоумного офицера, потрясенного страхом перед будущим, в номере, Анна Петровна Избаш с адвокатом Зарудным поспешили к Бартеневу узнать о последнем завещании Петра Петровича Шмидта.
Но Бартенева они застали в состоянии острой экзальтации.
