– Почему же не позволю? – теперь он говорил тише и серьезней. – Из-за того самого эгоизма, верно? Вот именно об этом мне так и не хотелось думать: теперь ты постоянно сравниваешь меня с Тоем. Той любит искренне и чисто, и он смирился бы с твоим уходом, если бы так было лучше для тебя. А я, дескать, не отпущу, потому что все еще не наигрался. И в моем случае об искренности речь даже не заходит, я только дергаю за нитки и использую. Сколько во мне жестокости и холодного цинизма – уф, мурашки по коже! Как я мог так поступать и с тобой, и со всеми остальными? Но особенно с тобой, ага? Последнее вообще ни в какие ворота не вписывается – заставить тебя оплакивать друга. А вот Той – другое дело, у Тоя даже глазки как у ангела, и весь он из себя такой же.
– Не говорите так, будто в этих рассуждениях какая-то ошибка. Вы с Тоем – как две противоположности, добро и зло.
– Ты сравниваешь нас, – он продолжал предыдущую мысль, не сбиваясь, – но упускаешь одну маленькую деталь. Ината, его самая первая симпатия к тебе – это свойство моей, а не его психики. Просто Той двух месяцев отроду может себе позволить быть романтиком, а у меня еще есть дела и обязанности – да-да, перед всем человечеством, как бы пафосно это ни звучало. Разница между нами только в этом, а никак не в базовых эмоциях. Неужели тебе это в голову не приходило?
Я вздохнула, уже готовая уйти и наконец-то отдохнуть вне его присутствия. Но пришлось отвечать:
– Наверное, приходило. Но вы умеете отучать от наивности, сэр. Правду говорят только поступки, очень жаль, что я забуду такой бесценный опыт. Я могу вернуться пока в свою спальню?
– Куда спешишь? – он наклонился, дернул салфетку из подставки и положил передо мной. Вынул ручку из нагрудного кармана и бросил сверху. – Пиши.
– Что? – я нахмурилась.
– Как же? Заявление об увольнении с первого числа. Это не то право, которое мы забираем у сотрудников. Представления не имею, зачем ты себе придумала какую-то невозможность отсюда уйти. Хочешь – пиши. И можешь отнести в кабинет Роддри, если мне не доверяешь. Когда заявление уже будет запущено в делопроизводство, то отменить его не сможешь ни ты, ни даже я.
Я заторможено перевела взгляд с его лица, на котором теперь не могла расшифровать ни единой эмоции, на салфетку. Пододвинула к себе, взяла ручку. «Я, Ината Нист, прошу…»
Он не мешал, просто наблюдал за мной. А у меня от чего-то дрожали пальцы. Он действительно не вправе меня останавливать? Или Даррен Кинред только что мне что-то доказал? Я даже засомневалась, стоит ли дописывать, или лучше выкинуть салфетку в корзину и вначале хорошенько обдумать это решение. Но он смотрел на меня – и я не могла остановиться. Хотя пальцы дрожали, а к горлу подбиралось какое-то неприятное ощущение. Поставив дату и подпись, я по столу передвинула салфетку с ручкой в его сторону, встала и ушла, не прощаясь.
До первого числа почти три недели, а такие заявления пишут в последний день. О, у него еще уйма времени, чтобы отыграться! Или он выкинул эту салфетку до того, как я вышла из столовой. Может быть, именно поэтому в груди так сильно дребезжало непонятной тревогой?
Я придумала для себя чудесное развлечение: прикидывать в уме, на что смогу потратить заработанные деньги, и сокрушаться о том, что не продержалась еще месяц. На лечение отца с реабилитацией и полное инженерное образование не хватит, придется выбирать или другую специальность, подешевле, или оплачивать пока первый курс в надежде, что с целым курсом инженерного я уже смогу отыскать хоть какую-то приличную работу. Дурная твоя голова, Ината, поддалась секундной слабости, повелась на очередную провокацию Кинреда, хотя стоило все-таки сцепить зубы и продержаться всего еще один месяц. Это теперь, когда я отдыхала два дня в полном одиночестве и могла вести в уме все эти расчеты, казалось, что месяц – полная ерунда. А в тот момент в столовой меня беспокоило только, что если я не уйду в самый первый выход, то не выйду отсюда вовсе. В общем, таково и было мое чудесное развлечение: корить себя и снова оправдывать, чтобы повторять по кругу, а потом и напоминать, что все эти умозаключения после выхода не будут стоить ничего – я их не вспомню и начну выбирать из вариантов снова. Хотя, может, тогда, после встречи с отцом, мне выбрать будет намного проще?
И все эти терзания будут иметь смысл, если я протяну здесь оставшиеся недели, и Кинред действительно запустит мое заявление куда следует. Но вот в последнем я почему-то не сомневалась – не знаю, откуда была такая уверенность. Глаза его, что ли, серьезные какие-то, со скрытым напряжением. Будто бы он сам надеялся, что я в последнюю секунду вспомню о том, что мне не хватит до полного инженерного, и я передумаю. Или будто он не станет меня останавливать, даже если я об этом не собираюсь вспоминать.
Мои выходные закончились тогда, когда я уже и сама заскучала. В спальню заглянул один из ученых нашего яруса и равнодушно позвал:
– Ината, ты завтракала? Тогда в восемнадцатую лабораторию через десять минут.
