– Жаль, – он наклонился, присоединяя к моим вискам электроды. – Тогда о процедуре. Будет очень больно, но эту боль ты тоже не вспомнишь, потому она не имеет значения. Ты очнешься на первом уровне, отлежишься несколько часов, там же тебе выдадут личные вещи и документы. Закуси вот это, – он подставил ко рту какую-то палку из резины. – На всякий случай. Мои медики привели тебя полностью в исходное состояние, будет обидно, если ты сломаешь себе зубы.
– О, действительно. Без зубов в мегаполисе не прожить.
Кинред выпрямился, так и не всунув мне штуковину в рот, и обратился к помощнику:
– Ройден, выйди. Дальше я сам.
– Да, сэр.
Когда дверь за лаборантом закрылась, Кинред сел на кушетку. Долго смотрел в пол, а потом вскинул голову и посмотрел на меня.
– Ладно, признаю, я буду скучать, Ината.
– Я это знаю.
– Тогда зачем я это говорил? – он слабо улыбнулся.
– Должно быть, потому что некоторые слова нужно произнести вслух, чтобы их признать. Знаешь, если ты после общения со мной стал хоть на полпроцента человечнее, то я не зря провела здесь время. Однако прямо сейчас мне жаль, что я ухожу так рано. Я будто бы могла о тебе что-то понять, но так и не успела. Ладно, я тоже признаю: я не должна была уходить, нужно было остаться и капать тебе на мозги, чтобы ты оставил со мной и Тоя, пока я здесь. А через пять лет все могло измениться. Даже ты.
Он рассмеялся, но в карих глазах чернела непонятная пустота. Мне не понравился этот смех, с каждой секундой мне становилось все страшнее. Но я продолжала говорить и вынуждала себя улыбаться:
– Зря смеешься, Даррен Кинред. Я твое слабое место, за пять лет даже до тебя бы это дошло. Ну, а теперь ты разве что можешь меня поцеловать на прощание.
– О, я определенно собирался тебя поцеловать, но сейчас передумал. Пропало желание. Ты стала такой самовлюбленной, девочка с восьмого социального ранга. Вот уж не знал, что ты так сильно изменишься, Ината Нист.
Мужчина снова встал, склонился к оборудованию. Волнение нахлынуло как цунами, перекрыло горло, сдавило легкие. Я дернулась, безуспешно попыталась сесть – ремни сдержали, а затем закричала:
– Не удаляй всё! Не стирай начисто, Даррен. Я хочу хоть что-нибудь помнить!
– Нельзя, Ината, – он нахмурился. – Это не те инструкции, которые могу нарушить даже я.
– Даррен, я прошу… Я хочу это помнить!
– Нет.
Он вставил мне между зубов приспособление, наклонился к оборудованию и глянул в последний раз на меня:
– Я действительно буду скучать, Ината.
Боль была настолько страшной, что мне хватило ее на две секунды до полной потери сознания.
– Девушка! Девушка! Как себя чувствуете?
Меня назойливо доставали, пока не достали из самой глубокой трясины. Вынырнув, я вспомнила лишь черноту без единого просвета. Голова болела, но очень недолго – к сгибу локтя прижали конус шприц-ручки для укола, после чего в голове, да и во всем теле начала появляться легкость. Однако глаза я открыла с большим трудом, будто бы спала столетиями, за время которых веки слиплись, а мышцы забыли, как вообще это делается.
– Хорошо, – показалось, что это не мой голос. Слишком хриплый, почти мужской, потому я повторила снова, уже звонче: – Хорошо. Что случилось?
– Хорошо, – зачем-то тон-в-тон повторили за мной. – Имя, фамилия.
– Ината Нист.
– Хорошо.
Я никак не могла сообразить, где нахожусь. Приходилось ответить на пару десятков вопросов, один глупее другого: от социального ранга моего отца до девичьей фамилии матери и сколько пальцев мне показывают. И после каждого ответа звучало неизменное «хорошо».
Постепенно я расслабилась и начала осматриваться: медицинская палата с белыми кушетками, свободными, за исключением моей. Три врача в спецодежде, один из которых постоянно задавал вопросы, другой не отрывал взгляда от монитора с непонятными графиками, а третья, женщина лет тридцати, бесконечно тыкала в меня иглами – то делала обезболивающий укол, то брала кровь, то проверяла рефлексы.
Первым пришедшим на ум объяснением стала авария. Например, я попала в какую-то страшную катастрофу, и теперь меня реанимируют. Но этой мысли я даже испугаться не успела, когда посыпались новые вопросы: могу ли расписаться за личные вещи и какого числа я поступила в ЦНИ.
Точно! Все так быстро и основательно встало на свои места – будто со всего размаха ударило по затылку пониманием. Я вздрогнула и, похолодев от непонятного волнения, ответила. Вскоре меня оставили в покое совсем, предварительно сообщив, что никаких отклонений не обнаружено, и я могу покинуть отсек сразу, как только почувствую себя готовой.
