— Давайте просто уберёмся отсюда, — просит Найл. — Оставим эту дрянь тут и попробуем уехать.
— Ты прав, — соглашается Саманта, поворачивает ключ в замке зажигания и…
Это без сомнения их самая большая ошибка в этой жизни. Яркие лучи фар выхватывают из тьмы другие силуэты. Множество невысоких перепачканных детей. Лишь белые глаза и движения рывками выдают в них в заражённых.
Свет привлекает внимание собравшейся между деревьями и на тропе толпы. Они рычат, колыхаются, неловко толкают друг друга. Гарри чувствует боль в груди и не сразу понимает, что это ногти Элизабет впиваются в его кожу сквозь футболку. Девушка жмурится изо всех сил, словно верит, что если не будет смотреть опасности в лицо, та тоже её не заметит. Сам же Гарри, напротив, не в силах отвести взгляда от надвигающейся угрозы: от растопыренных детских пальцев и оскаленных ртов. Он утратил волю.
— Блять, это конец! — паникует Найл, впиваясь трясущимися пальцами в приборную панель.
Саманта сдаёт назад и толкает тело позади. Машину сотрясает удар, когда инфицированный оказывается под колёсами, а потом россыпь мелких стуков, будто дождь, барабанит по крыше. Смертельный дождь из десятков детских кулачков.
— Так много…
Лиам произносит вслух то, что крутится в голове Гарри. Он не пытается их считать, мельтешение спутанных волос и рычащих ртов слишком интенсивное. Машина рывком продвигается вперёд, и несколько фигур исчезают под колёсами. Гарри знает, что они своими, несмотря ни на что, человеческими зубами не в силах прогрызть днище автомобиля, но иррациональный страх подталкивает подтянуть на сиденье ноги.
В такой тряске, которую устроили им инфицированные, даже дышать невозможно, не говоря уже о том, чтобы сменить местоположение. Машину трясёт из стороны в сторону, когда Саманта пытается ехать: колёса буксуют и застревают, но не в грязи или глине — в телах заражённых, катящихся рассыпанными брёвнами по земле.
— Так мы не выберемся, — сквозь шум бьющихся в стёкла и металл рук и лбов кричит Лиам. Гарри склонен согласиться, и сквозь липкий слой страха, покрывающий каждый дюйм кожи, предлагает:
— Я попробую увести основную массу за собой, чтобы вы смогли проехать.
— Как именно ты собираешься сделать это? — не понимает Найл. — Ты что, надумал выходить?
Проиграв в битве за управление автомобилем Саманта удерживает руль лишь одной рукой, полуоборачивается, и Гарри может испытать на себе всю силу её гнева.
— Пошли вместе! Умирать, так не в одиночестве!
— Я сам!
— Нет, я с тобой, — настаивает она. Уставшая девичья рука впивается в ворот футболки и тянет с силой, которой в этом измождённом теле быть просто не может. — Так хочешь умереть? Прекрасно! Я с тобой!
Слова не складываются в предложения: как бы сильно Гарри не хотел сказать ей, что он до замершего сердца боится смерти и предшествующей ей адской боли, когда десятки ртов, сотни острых зубов вопьются в его плоть, он не может. Воздуха не хватает, концентрации не хватает. По глазам Саманта не видит его намерений, не понимает, что он хочет спасти друзей, а не просто сдохнуть. В конце концов, лишь ему в этой машине больше нечего терять.
В шуме разразившегося вокруг машины ада Гарри даже не слышит звона бьющегося стекла. Только ледяная хватка смерти в его волосах, да смена гнева на дикий ужас в глазах Саманты вдруг приобретают смысл, срывают барьер, что мешал говорить. Гарри хрипит, когда руки заражённых, толкая друг друга, сминая остатки разбитого стекла, протягиваются в салон. Мерзкие пальцы путаются в его волосах, тянут наружу под оглушающий визг Элизабет.
Ладони друзей на ускользающем в разбитое стекло теле держат крепко, но их силы не хватает, чтобы одолеть жажду крови в плотоядных тварях, что окружили машину. Гарри разрывает от боли, когда пальцы впиваются в шею, когда тянут кудри так, что кажется сорвут скальп, и всё содержимое его головы, включая драгоценные воспоминания о Луи, рассыпется по примятой траве.
Всего миг отчаяния, полной безнадёжности их положения, и спасением вдруг оказывается то, чего никто не ожидал услышать во тьме ночи. Рёв мотоцикла нарастает, становясь всё отчётливее, приближаясь. Только вот чудовищам до него нет никакого дела; они всё так же тянут бедного Гарри наружу. Кажется, его вот-вот порвёт пополам от усилий, что прикладываются с каждой из противоборствующих сторон. И только чудом на теле всё ещё нет ни одного укуса.
Первый выстрел оглушает, громом проносится между толкающимися заражёнными и надрывает Гарри перепонки. Несмотря на несмолкающее ворчание тварей возле него, на этот гул голодной смерти, новый громкий звук пугает, словно звучит в тишине. Гарри вздрагивает, скользит перепачканными руками по тонким пальцем детей, в попытках отцепить их от своих волос и одежды, а за первым следует второй. И ещё один.