Оцепление вокруг лагеря поредело, на постах оставалось всего восемь человек, замаскированных не менее тщательно, чем днём, и снабжённых приёмниками охранно-сторожевой системы, датчики которой были закопаны в песок по периметру лагеря в полусотне метров впереди линии часовых.
Сзади горели костры, товарищи жарили мясо, пили водку, пели песни.
Над песком музыка и слова разносятся далеко, часовые слышали их, и «альфовцы» улыбались: верный знак того, что Валька Косторезов дошёл до кондиции.
Старший десятки поморщился. Песню сочинил в девяносто первом лейтенант Шатров, и в самой «Альфе» к ней относились по-разному.
Из пустыни к лагерю подползали разведчики Пахадыра. Их было четверо: в светлом пустынном камуфляже, с раскрашенными лицами. В зубах зажаты ножи, в руках гранаты, автоматы закреплены на спине. До них уже тоже доносились гитарные переборы и хриплый баритон Вальки Косторезова.
— Понимаешь, — сказал старший десятки, закусывая куском дымящегося мяса полстакана водки. — Они стали Юрку Шатрова прессовать за очернительство и чуть ли не враждебную пропаганду — чушь собачья, но уж патриотом подразделения его никак не назовёшь! Давай ещё примем…
Капитан Косторезов пел про ту, первую осаду «Белого дома», и Васильев вспомнил рассказ Якимова.
— Его всё равно уволили, — меланхолично пояснил командир десятки. — Нашли предлог — и привет!
Моджахеды подобрались так близко, что отчётливо различали слова, хотя их не понимали и в смысл не вникали. Главное, противник на месте, ничего не подозревает и веселится перед смертью.
Основные силы отставали на километр и ждали сигнала. У лазутчиков имелась для этого маленькая японская рация.
Фархад и Салахутдин почти одновременно наползли на скрытую в песке сигнальную проволоку. Мигание неоновой лампочки на сторожевых приёмниках известило часовых, что периметр охраны нарушен существом весом более сорока килограммов. Тут же включилась вторая лампочка, показывающая, что существ минимум два.
В кармане у Васильева раздался зуммер, вынув плоскую пластмассовую коробочку, он тоже увидел мигающие неонки и показал напарнику. Из крохотного динамика донёсся хрипловатый голос:
— Я останусь, а вы вернитесь за бархан, свяжитесь с отрядом и передайте командиру, что всё в порядке. Пусть выдвигаются и окружают лагерь.
Салахутдин говорил на фарси, прошедшие Афган понимают основные диалекты, по крайней мере улавливают смысл сказанного. Датчики охранно-сторожевой системы передали на приёмники быстрый шёпот, и Васильев изменился в лице.
— Тревога! Разобрать оружие, занять оборону, только тихо! Этих взять!
