Если эгоизм оставляет еще место в такой страждущей личности дня сострадания — что случается только на средних степенях индивидуальной жизненной скорби, — то известное сензитивное расположение может повести к тому, что индивидуальная жизненная скорбь расширяется до мировой скорби. Этот вид скорбного страдания гораздо сноснее, потому что он свободен от противной выставки эгоизма, который бесстыдно ширится в индивидуальной жизненной скорби, и потому что вследствие этого зависть, зложелательство и тщеславие мнимого мученичества заменяются здесь состраданием ко всей твари. Человек одержимый мировою скорбью занимается, конечно, и своим собственным страданием, но лишь в смысле, так сказать, типического и особенно доступного его наблюдению образчика всемирного страдания, а не в смысле чего-нибудь совершенно необычайного и неслыханного. Сердце такого человека открыто сочувствию ко всякому страданию, но именно вследствие того, что это сочувствие направлено на все без разбора и возбуждается в своей сензитивности всяким копошащимся червем, оно остается бесплодным. Человек мировой скорби так же зарывается во „всестрадание“, как скорбящий эгоист в свое собственное, и пассивная сентиментальность одного так же бесплодна, как и раздражительная чувствительность другого. Всякое скорбение расслабляет, происходит ли оно от непосредственного самочувствия, или же от сострадания; всякая сентиментальность приводит к бабьей мягкости и немощи, и все это тем в большей степени, чем более ее иперэстезия и чем распространеннее в окружающей среде возбуждающие ее раздражения. Но это последнее условие осуществляется в высочайшей степени именно при мировой скорби, а потому этот род сентиментальности и есть самый, так сказать, оскопляющий.
Одна из настоятельнейших задач воспитания — предотвращать последствия этих трех скорбей („ситуационной“, индивидуальной и мировой), упорно сражаясь с этими подкидышами пессимизма везде, где только они появляются у юношества, хотя бы только в зачаточном состоянии. Но если для этого педагогика — как это ныне часто случается — будет заимствовать оружие из арсенала эвдемонологического оптимизма, то она наверное не попадет в цель и только утвердит заблуждающихся в их воззрении, вместо того, чтобы поколебать их в нем. Ведь удрученный „ситуационною скорбью“ не сомневается в том, что он мог бы быть весел и счастлив, но только под условием избавиться от того жизненного положения, на которое он сваливает свою настоящую неудовлетворенность, — а именно этого воспитатель обыкновенно и не в состоянии сделать. Скорбящий эгоист именно потому так и озлоблен своим злополучием, что считает всех кругом себя за счастливцев и думает, что только ему одному отказано в счастье. А носитель мировой скорби примет утешительные аргументы оптимизма, как бессовестную насмешку, а не как лекарство от своей чувствительности.
Для противодействия этим заблуждениям, особенно в их начальных стадиях, лучше эвдомонологического оптимизма помогает даже грубое принуждение, нетерпимость к таким настроениям, беспощадное к ним отношение и постоянное занятие работой. Но часто и эти способы оказываются недостаточными, и педагогика во всяком случае должна быть довольна, если может найти другие средства к достижению этой цели, хотя бы только для подкрепления упомянутых и для смягчения их суровости. Вот тут-то и является эвдемонологический пессимизм, который изо всех средств теоретического научения есть не только самое действительное, но и единственно действительное, так как только он доставляет мотивы, имеющие силу против таких вырождений и преувеличений чувства.