«И пластические хирурги еще… Эти совсем уж какие-то бестолковые… Варвара Самуиловна, например, – ужас ужасом, а без них обходилась, спокойно в парике померла…» – его отражение в экране наморщило широкий нос.
В случае с Варварой Самуиловной, по мнению лечащих врачей, ничего страшного не было. Она действительно умерла.
По инструкции дефибриллить ее надо было полчаса. Поэтому Петруха с ночной смены стукал, как он выражался, клиента, пока Фарид Юнусович слушал Петрухины жалобы на жизнь. Слушал с кофейком и бутербродом, жмурился, играл шлепкой на исполинской ступне и созерцал.
А в 9:00 Петруха (если точнее, пятидесятилетний кандидат медицинских наук Петр Акимович Штуцер) злорадно вручил утюги Фариду Юнусовичу и уже сам пошел за кофейком. Смена, говорит, держи.
Стукать Варвару Самуиловну пришлось уже Фариду Юнусовичу. И вот, когда Фарида Юнусовича ударило током (то ли не заземлился, то ли клемму опять пробило, месяц уже все мучаются), он вдруг прозрел. Ведь ради своего ленивого утра он надеялся, что Варвара Самуиловна, да упокоится ее прах с миром, умрет пораньше. И внешность ее тут ни при чем.
«А это значит, – вздохнуло отражение Фарида Юнусовича, – я и пользы не творю, и душу свою гроблю».
Согласитесь, если бы Фарид Юнусович был плохим человеком, он так не подумал бы.
«А Лариска со своими пробами! Мы же человека могли ухайдокать», – продолжал сокрушаться Фарид Юнусович.
Это он вспомнил провокационные пробы.
Я не врач и конечно же ошибусь, если стану объяснять вам подробности технологии, но, насколько я знаю, суть провокационной пробы состоит в том, что больного обвешивают датчиками, провоцируют инфаркт и тут же спасают. В результате в ближайший год инфаркта у него уже не будет, скорее всего.
Лариска (тоже, конечно, не Лариска, а Лариса Геннадьевна, доктор медицинских наук, врач высшей категории, эксперименты над людьми входили в сферу ее научных интересов) любила кофе и постоянно за его распитием садилась своей попой (именно так приятно было формулировать в мыслях Фариду Юнусовичу) на единственную кнопку телефона вызова реанимационной бригады. Появившуюся бригаду она угощала кофе.
И вот однажды Ларискин больной…
Скандальный, надо сказать, старикашка. Он не хотел идти на пробу и, громко протестуя, назвал в коридоре Ларискины методы гестаповскими, чем напугал очередь. Двое больных даже обнялись.
Так вот этот больной на пробе выдал клиническую смерть, а миниатюрная Лариска сумела скинуть клиента на пол, завела его непрямым массажем сердца, сломав ему два ребра, и двадцать семь раз успела ударить по единственной кнопке телефона.
А зря.
«Ерзает», – думали в реанимационном отделении, представляя веселую Ларискину попу.
Когда реаниматоры все-таки всех спасли, плачущих больного и Лариску (которой тоже стало плохо) выкатили к очереди. Больной пронзительно причитал что-то про фашистов, запрокидывая вверх голову и ловя ртом собственные слюни, а Лариска слабым голосом отвечала ему: «Сами вы, в самом деле…»
Фарид Юнусович тогда налил себе кофе в пустом Ларискином кабинете, прислушался к их сбивчивой беседе, отъезжающей со скрипом по коридору, и пошел искать Ларискину медсестру. Ее потом во всем обвинили.
В тот день пробы больше никому не делали, а Лариске Фарид Юнусович теперь по-доброму завидовал. Ведь она спасла человека от себя самой.
«Хорошо, что догадались. А ведь могла ерзать до обеда!» – сокрушался Фарид Юнусович.
Вот так мучается Фарид Юнусович.
Даже медсестры уже месяц шепчут друг другу, что Батыюшка приуныл. Они жалеют его и кормят всякой ерундой, а старшая сестра второго отделения даже, неожиданно для себя самой, обняла его, чем сильно смутила всех и заставила Фарида Юнусовича обходить ее пост стороной.
Чуть позже с ней попытались обняться двое больных очевидцев, о чем сильно пожалели. Другие двое больных, не те из очереди.
Когда в дверь позвонили, Фарид Юнусович чесал нагретый ноутбуком пупок. Поэтому звонили долго, даже стали стучать.
Как выяснил, открыв дверь, Фарид Юнусович, рвался к нему Семен Апсатович, наш пенсионер-охотник с собакой.
– Ты это… Фаридушка… Пожалуйста, родной! Ты это… – Семен Апсатович со значением совершил круговое движение руки в направлении двери Николаича. Такие движения, насколько я помню, предписано совершать в случае аварии на железнодорожных путях, двигаясь навстречу поезду.
Дверь Николаича был открыта. От Семена Апсатовича тянуло перегаром.
– Мы, главное, сидим, говорим, а тут он набок. Фаридушка!
Фарид Юнусович рванул на помощь.
Рванул в чем был, а именно в шлепанцах драных, носках зеленых, трусах синих семейных. Халат цветной потертый он накинул в движении, потому что в нем он не был.
Его добрая душа надеялась спастись, а добрый мозг думал: «Ё…»
«Ё» его мозг думал потому, что нога Фарида Юнусовича попала в ведро с водой, так сказать, на старте забега. И с ним, с ведром то есть, шагала в сторону спасения доброй души Николаича.
Это несколько портило Фариду Юнусовичу настроение, так как любое спасение должно проходить серьезно, даже героически, а ведро на ноге, да еще с грязной водой, – это идиотизм.
