История клички Цвельбы проста – только он на уроке труда сумел вспомнить, как называлась хреновина, которую именно так называл наш трудовик. Цвельба тощий и ушастый. Если честно, вылитая цвельба, хотя я до сих пор не знаю, что это такое. Цвельба – бас-гитарист.
Его имя, а тем более отчество я не помню, а может быть, даже не знаю. Простите.
Нирваныч любит Нирвану. Челка до носа, свитер до колен, наушники размером с голову и невозможно докричаться.
Его настоящее имя знает один милиционер (а теперь уже полицейский), который работает на станции метро «Спортивная». Мы стесняемся у него об этом спросить.
Опаздывает Нирваныч всегда по одной причине – метро. Он не умеет выходить на правильных остановках, если едет достаточно долго.
Лишь раз он опоздал потому, что попал в отделение тогда еще милиции. Тоже в метро. Грустная история, которая показывает, как плохо быть не таким, как все, и как вредно упорство, а еще – что сила музыки иногда может быть деструктивна.
Знаете, как обычно бывает в метро зимой – все двери открыты и болтаются, а одна почему-то заперта. Именно ее и атаковал ослепленный музыкой Нирваныч – бился в дверь, как стерлядь на нересте, на чем и был пойман.
Когда выяснилось, что Нирваныч все-таки не наркоман, а соло-гитарист, они подружились с милиционером.
Нирваныч даже в церковь его водит по воскресеньям.
Сейчас Нирваныч, видимо, в метро. Его еще нет.
Миша открыл маленькую зеленую дверцу в башню, привычно присел, проходя под деревянным стропилом, обнял длинного Цвельбу, шлепнул по микроладошке Пузыря и мрачно уселся за синтезатором.
Миша единственный из четверки имеет музыкальное образование, а потому служит в группе солистом, тромбонистом, клавишником и основателем. Он же готовит аранжировки, но записывать их заставляет любознательного Цвельбу. Чтобы все оставались счастливыми.
Кличкой в школе ему всегда служила фамилия. Фамилия воспитала в Мише характер. Когда у него родится сын, он тоже через это пройдет.
– Че нос повесил? – Пузырь грубоват. У него ручки и ножки мерзнут зимой.
– А ему Шпендр опять дырку в мозгу прокрутила. – Цвельба недолюбливает Марию Ивановну за то, что она превосходит его в любознательности.
Именно по этой причине он в свое время распустил слухи, что Миша вышел замуж за поволжского немца. В чем-то он был прав.
– Да я сам накосячил. Сидит она, чай мне кипятит, дернуло меня робота ее обстирать. – У Миши есть привычка выражаться прилично, сформированная годами супружества.
– Несчастная баба, живого мужика ей мало, о роботе мечтает… Дыблик, сделай ей буратину, пусть радуется. – Пузырь постучал ладошкой по маленькому кулачку. Этот жест он считает мужественным, поэтому часто его повторяет. Обычно не к месту.
– Да, Пузырик, несчастная… Чего ей нужно, а? Вот скажи… – Миша посмотрел себе на коленки.
Отвечать взялся Цвельба. В школе, отвечая на сложные вопросы, он прижимал руки к длинному телу, начинал слегка извиваться и, прежде чем сказать, старательно набирал воздух. Сейчас, извиваясь с гитарой наперевес, он начал:
– Счастье, Дыбля, оно состоит из слоев. Сначала здоровье – ничего не должно болеть. Вон у Пузыря, когда живот не болит, он же счастлив, как животное. Ать…
Пузырь из положения сидя пендельнул Цвельбу маленькой кедой. В круглый солнечный луч смотрового окошка выстрелил столб пыли.
– Ух, у тебя попец запылился, Цвельбик.
– Ты, Пузырик, смотри, как-нибудь ножка застрянет, будем всегда вместе ходить. – Цвельба двумя пальцами выдернул штаны из ложбинки. – Так я продолжу. Потом социум. Это, например, работа либо зарплата какая-никакая. – Цвельба мечтательно возвел глаза к крыше, но спохватился и серьезно продолжил: – Однако ж бывает, и здоров человек, и работа есть. В общем, все, что ему папа с мамой в детстве нарисовали, имеет. А вешается.
– Ты к чему, Цвельба, хорош мудрить… Давай уже по существу.
– Я к тому, что главное – творчество. – Тут Цвельба погрузился в задумчивость. Надо было ждать.
– Эй… – не выдержал Миша.
– Тут и пузо болеть может, и денег может не быть, а человек счастлив. – Цвельба навел на него прояснившийся взгляд. – А Шпендра твоя как живет? Книжки какие-то старые, подсчеты какие-то… Вот и страдает…
Миша потер бороду:
– А как надо?
– Сам не знаю. Как Нирваныч, вот как надо. – Цвельба подумал немного, скосил глаз и добавил: – Или вон как Пузырик. Пожрал, пупочек футболочкой обтянул и давай в свои маракасы стучать… – Он вильнул попой, так как Пузырь приподнял ногу.
– Где ты такое прочитал-то? – Бить Пузырь не стал, так как его и впрямь пугала теперь перспектива застрять ногой в тепле Цвельбиного тела.
– Передачу смотрел про счастье.
Миша привстал и дунул в тромбон. Опять мимо нот, по-птичьи.
– И ты туда же, Цвельбик. Счастье логикой на части делить. А оно не делится. Нелогичное оно. – Миша почему-то почувствовал себя несчастным.
Пузырь шибанул по литавре и крутанул палочку на пальце.
Он научился крутить все что угодно вокруг большого пальца еще в третьем классе. И сорвал этим восемь уроков подряд. Даже старая училка литературы, которую они звали обсосышем, украдкой под столом пыталась научиться.
