– Ну где Нирвана, е-мое? – Цвельба пытался вернуть слух, ковыряя пальцем в ухе. Так близко от таких больших ушей в литавры бить нельзя. – Вечно он…
Пузырь сложил ладошки на коленках и, вытянув шею, выглянул в круглое оконце.
– Зырьте, пацаны, как этот залип… А этот его… Е-мое! Зырьте! – Пузырь всегда плохо формулирует.
Когда в школе он рассказывал, как увидел зайца, кроме «пацаны, там чувак с ушами» от него ничего нельзя было добиться.
– Сейчас Нирваныч пойдет, как назло. Опять его загребут. Надо бы нам туда.
Пузырь с кряхтеньем распрямился, упершись плечами в свой пуховик на крючке в деревянном стропиле. И прижал картошку носа к морозному солнцу в стекле, вынимая шарф из рукава.
Цвельба, как ярмо, через голову снял ремень басухи и надел огромную дубленку. Теперь в его фигуре акцент с ушей сместился на тонкие ноги.
Пузырь, протирая пузом установку, боком поплыл к двери, изящно поддев задней рукой пуховик. Есть, знаете, такое изящество в толстых людях с заостренным конечностями. Они даже танцуют, как на отточенных карандашиках. А пальчики-морковочки? Миша с первого класса любовался, как Пузырь достает ими пенал из ранца.
Миша распрямился, двинул затылком в деревянную балку, цыкнул что-то типа «цука» и побежал догонять.
– А потому что человек рожден не для счастья, а во испытание, – сообщил он пустому чердаку, как бы оставив за собой последнее слово.
Пробегая из башни вниз, он подхватил за талию свою Шпендру, которая испуганно высунулась из двери на шум, и поцеловал ее в тонкое ушко:
– Маруськин, чмок на счастье!
Что я знаю про счастье? Да ничего.
Может быть, прав Цвельба с его умствованием (лишь бы в наркоманы не подался). А может быть, прав Миша с его чувствами и страданиями, так мало на счастье похожими.
Но мне почему-то кажется, что по-настоящему счастлив Нирваныч, который живет и не тужит.
Что я знаю про испытания? Я их не люблю.
Одно я знаю точно: психология – тоже наука недетская. Она почти никому пока не навредила.
Мы сидели с ним у окна и смотрели на мороз.
Это было уже после того, как все произошло. Его окна выходят на перекресток, этаж высокий, поэтому он видел начало.
Я зашел к нему расспросить, что он видел, и справиться про здоровье. Он подъехал ко мне на своей коляске, подтянув за собой сервировочный столик. Я уселся в кресло.
– Как оно случилось-то? – спросил я.
– Да мы с ней поругались опять. Все время мы с ней по ерунде ссоримся. Не права она. Я же взрослый человек, ну сколько можно воспитывать. Здоровый образ жизни – прекрасно, но не в таком ведь состоянии!
– К маме поехала?
– Не знаю. Хлопнула дверью, а я в окно смотреть – в какую сторону пойдет: к маме или в магазин.
– Понятно. И все-таки, ты видел, как все случилось-то?
– Это потому, что она не выспалась. Вот и срывается на мне. Кто-то всю ночь дверью на лестнице хлопал. А она встает рано.
Возмутительный тип. Невозможно разговаривать. Носится со своей Наташкой, как дурень с писаной торбой. Но я стараюсь не раздражаться, все-таки у человека такая травма.
– А у тебя из окна весь перекресток как на ладони.
– Да, я на аварии отсюда смотрю. Каждый день бьются. Я сначала им в окно кричать пытался. Теперь просто смотрю.
Наш перекресток организован очень разумно: до перекрестка три полосы, а за перекрестком две. Когда стоит пробка, а на Петроградке это значит каждый будний день, – без аварий на таком разумном перекрестке никак.
Один, самый умный, летит третьим рядом, пробку объезжает. Второй, самый вежливый, поперек крадется, благодарит всех, вперед не смотрит. Ну и…
Вообще, мы всей парадкой любим эти аварии. Это, как-никак, событие, новые знакомства.
Апсатыч даже с пивком к ним ходит. С потерпевшими беседует. С гаишниками знакомится. Пёсдель по умной голове все вместе гладят.
– Сижу, в окно смотрю. Сам понимаешь, что мне еще делать-то в этой коляске. Внизу Поликарп в свою «Ниву» лезет. Грустный такой.
– А чего грустный-то?
– Не знаю. Он, когда веселый, снег сначала рукавом счищает. А тут сразу поехал. Значит, грустный.
– Тебе чаю еще плеснуть?
– Да, давай. Ну и вот, Карп по Зверинской к Нестерова на перекресток выезжает, и тут ему н-на… А мне же из-за края дома не видно.
– Что не видно?
– «Кадиллак»! Задом по Нестерова, вот что. И Карпуле в правую дверцу – получите, распишитесь. В общем, Карпик эдак не спеша вылезает. Этот из «кадиллака» – тоже. И разговор вроде бы у них намечается. А тут Наташка моя появляется. Злая, на мое окно не оборачивается, знает, что смотрю. Побежала. Это она автобус, мол, увидела. А я-то знаю, для меня бежит. Очень красиво она бегает. Ну, ты видел. Изящно, на носочках. Кроссовочки у нее миниатюрные, сама легонькая, приземляется тихо-тихо. Длинные ноги джинсиками обтянуты. Хвост из-под шапочки по спине… Даже ниже… Шлеп-шлеп…
– Ну? Чего замолчал-то?
– А, да. Физкультурник какой-то за Наташкой из-за дома выскочил. Видимо, пожить подольше хочет. Руки болтаются, ноги кривые. Кедами своими вонючими шлепает. Оттеняет Наташку, в общем. А сам при этом на джинсы ей… Смотрит…
– Да что ж такое? Не замирай ты, елки-палки.
