Пять континентов любви полностью

– Или хотя бы казаться теми, кем мы не являемся… – громко подхватила Олимпия; обе девушки встали из-за стола и направились к сцене.

Бернару понадобилась доля секунды, чтобы узнать их; он тут же побелел как мел. Но даже при этом, вцепившись в свою бумажку, продолжал:

– По… пока в конце концов мы не встречаем человека, который заставляет нас ощущать себя особенными, уникальными, совершенными.

– В моей жизни появился такой человек; работает эта девушка в… Давай, поэт, твоя очередь, заполняй пробел! – вновь прервала его Олимпия, пробираясь между столиками.

– А что тебе напоминают глаза этой девушки, а, Бернар? – поинтересовалась Клара, подходя к сцене. – Дороги Нормандии? Или крыши домов в Нормандии? Суровые скалы Нормандии?

Хотя многие и не понимали, что происходит, присутствующие разразились хохотом.

– Потому что, если вы не в курсе, – добавила Олимпия, повышая голос, – его предки родом оттуда. Разве не так?

Бернар судорожно скомкал в пальцах листок; он потерял дар речи. Тем временем девушки поднялись на эстраду, оттеснили его от микрофона, и Клара продолжила:

– Дорогая София, видишь ли, мы прорицательницы и поэтому дописали финал поэмы, которую он собирался тебе посвятить. – И драматическим тоном она продекламировала: – Это будущее уже ждет нас в первом поцелуе – прелюдии нашей бесконечной вселенной для двоих.

– Да, – поддержала Олимпия, – а теперь поэт-робот должен спуститься со сцены и перед всеми поцеловать ее. Вперед, Бернар!

– Давай-давай! – завопил какой-то парень, явно перебравший пива.

Бледный как смерть, француз спрыгнул со сцены и бегом направился через зал к выходу, даже не глядя на свою перепуганную подругу. Вслед ему неслись раскаты смеха, шутливые крики и аплодисменты.

– Вчера мне звонила твоя мама, – сообщила Мерседес, поглаживая подбородок. – Я должна об этом сказать, потому что моя клиентка – это ты.

Олимпия заерзала на диване, но не обернулась. Глубоко вздохнув, чтобы сдержать нахлынувшую горечь, она выдавила:

– Спасибо, что сообщила. Можно узнать, что она говорила?

– Она за тебя волнуется. Ей кажется, что от потрясений ты выжата как лимон; будто собралась за пару недель пережить больше, чем за всю предшествующую жизнь.

– Ну, это ее мнение, а жизнь моя. И только я могу решать, как ее проживать.

– Уж с этим-то никто не спорит, – промолвила Мерседес, с нежностью глядя на Олимпию. – А как дела с твоей девушкой? Никак не вспомню…

– Гудрун. – Даже от звука этого имени Олимпия почувствовала, как внутри ее что-то оборвалось. – И она не моя девушка. Она ушла.

– Что произошло?

Олимпия пожала плечами. Словно ей было все равно. Словно она не ощущала стеснения в груди всякий раз, когда вспоминала о записке.

– Какие-то приятели предложили ей съездить в Марокко, и она свалила. Да ладно, не важно… – Она помолчала, а затем, не сдержавшись, добавила: – Нет, важно! Она даже не пригласила меня поехать вместе! Понятно, что я работаю и все такое, но мне бы хотелось, чтобы со мной считались. А она попросту исчезла, оставив мне какую-то дурацкую записку!

– Как ты думаешь, почему Гудрун себя так повела?

Олимпия вскочила, будто подброшенная невидимой пружиной. В ее голове ответ представлялся совершенно очевидным, но тут же девушка вспомнила, что у Мерседес нет атласа и ей явно недостает географической информации об этом деле.

Не говоря ни слова, Олимпия открыла рюкзак, достала атлас и протянула его психотерапевту, открыв на много раз перечитанной странице.

Мерседес нацепила узенькие очки в прозрачной оправе и погрузилась в чтение записей о далеком континенте, состоящем из затерянных в океане островов.

Не дожидаясь, пока она сделает свои выводы, Олимпия выпалила:

– Хотя Гудрун – датчанка, она образцовый экземпляр любовника из Океании. Равно как и мой отец.

– Твой отец не такой.

Это категоричное утверждение ошарашило юную пациентку; она устремила взгляд своих зеленых глаз на Мерседес, требуя объяснений. Впервые за все время, что она ходила на сеансы психотерапии, девушке показалось, будто доктор нервничает.

Проведя пальцами по серебристой копне волос, Мерседес произнесла:

– Тебе нужно кое-что знать, Олимпия.

– Еще какую-нибудь фигню, рассказанную моей матерью? Мне плевать, что она обо мне думает.

– Мы говорим не о твоей маме, а о твоем отце. Я познакомилась с ним, когда он был всего-навсего студентом-экономистом и производил впечатление оторванного от жизни гения.

– Знаю, ты дружила с моими родителями, – ответила Олимпия, ощущая нарастающую неловкость. – Поэтому я и обратилась к тебе.

– Все так, только я познакомилась с твоим отцом еще до того, как он начал встречаться с твоей мамой. Поэтому и важно, чтобы ты знала то, о чем я собираюсь рассказать.

Стараясь сохранить спокойствие, Олимпия вновь вытянулась на диване и устремила глаза в потолок; тонкая извилистая трещина пересекала его от края до края.