Слух о том, что я, похоже, скоро стану важной птицей, быстро прошел по всему отделению. Хотя меня никто из ребят ни о чем не спрашивал, но я мгновенно почувствовал какое-то отчуждение с их стороны. Раньше со мной постоянно заговаривали о том, о сем. Сейчас же все общение ограничивалось лишь служебной необходимостью. Меня это угнетало. Я предполагал, что ребята подозревают, будто я ставлю себя выше их, и при первой же возможности подкатил к начальству, чтобы от них вырваться. Такие подозрения давили тяжким грузом, тем более, что для них не было никаких оснований – я на самом деле был счастлив возможности находиться и воевать вместе с ними. Хотелось им это сказать, но не знал – как. Если бы кто-то спросил прямо, я бы ответил. Но все молчали.
Поэтому когда вечером нас повезли в Мариновку, я почувствовал облегчение. После боя все встанет на свои места.
Только теперь, в лучах клонящегося к закату солнца, я смог рассмотреть поселок как следует. На удивление, разрушений было не так много, как я ожидал увидеть. Но стекол в окнах практически не осталось. Непостижимой загадкой явилось нахождение прямо посреди улицы крыла от украинского военного самолета. Если бы самолет сбили над этим местом, то обязательно должны были присутствовать еще обломки. Но кроме крыла я так ничего не увидел. Объяснения этой загадки я так и не смог найти.
Байкер дал команду каждому командиру отделения поискать своим людям место, чтобы перекантоваться до ночи. Мы нашли для себя пустующий деревенский дом. Похоже, жители покидали его в спешке, а, может, уже успели постараться мародеры. Шкафы были выпотрошены, на полу лежали тряпки, книги, детские игрушки и тому подобное барахло вперемешку с битыми стеклами. Немного прибрав, сели обедать. Как всегда в полевых условиях – консервы. На этот раз в банках была гречка с тушенкой. По вкусу – более или менее. По крайней мере, я понял, что то, что делается для армии – лучше того, что лежит на полках супермаркетов.
Вспомнив о своих проблемах с водой на первом выходе, решил набрать из колодца пару «полторашек». У колодца возился долго – приходилось демонстрировать чудеса ловкости, чтобы заставить жидкость из самодельной воронки литься в бутылку, а не на землю. Когда я находился еще на полпути к успеху, к колодцу подошел Бор. Постоял немного, любуясь моими извращениями, затем предложил помощь. Я не отказался. Теперь он держал бутылку и воронку, а я лил воду из ведра. Процесс пошел эффективнее. Когда вторая «полторашка» была уже почти полна, Бор, вдруг, спросил:
– Олег, такой слух прошел, что вы от нас уходите.
У Бора, как у многих вузовских преподавателей, была привычка всем выкать. Остальные ребята не утруждали себя излишней вежливостью, в том числе и по отношению к Бору. Но мне всегда нравилось общаться с интеллигентными людьми на привычном им языке, поэтому я поддерживал правила светской беседы с ним.
А вопросу я был рад, можно сказать, ждал его сегодня весь день. И то, что он прозвучал именно из уст Бора, было лучше некуда.
– Слухи ложные. Никуда я не уйду.
– А ребята говорят, что вы сами пошли к батальонному начальству, чтобы перевестись.
– Николай Владимирович! Не далее, как неделю назад мне от этого самого батальонного начальства было предложение стать командиром отделения вместо Красного. Если бы я хотел от вас сбежать, то согласился бы.
– И что, вы отказались?
– Да. Отказался.
– А что за информация странная тогда, что сегодня вы у комбата были насчет перевода?
Я самым подробным образом объяснил, зачем был у комбата. И что, даже если мне придется ради общего блага заниматься производством дымовых боеприпасов, то делать это буду, продолжая службу в отделении.
Бор заметно повеселел. Сейчас для меня было важно, чтобы он эту информацию довел до ребят.
– Олег, давно хотел у вас спросить, – вдруг произнес он с заметным смущением, – я заметил, что вы никогда не участвуете в спорах по политике. У нас ребята тут все идейные, у каждого свои взгляды на жизнь. Часто эти взгляды у разных людей не совпадают, и тогда начинаются споры. А я заметил, что вы все время отмалчиваетесь, будто политика вас не интересует. Понимаете, мы тут все добровольцы. Приехали из-за своих убеждений. А о вас создается такое впечатление, что свои убеждения вы скрываете. Знаете, это некоторым может показаться подозрительным.
Если я в этот момент покраснел, то оставалось надеяться, что в наступающих сумерках Бор этого не заметил. Это было моим упущением. От меня на самом деле были далеки споры моих друзей касательно политики. Потому что никто из них не знал того, что знал я. Но ничего не бывает хуже, чем подозрения во время боевых действий. Не дай Бог, еще подумают, что я скрытый укроповский агент. Ситуацию надо было разруливать.
И мне, вдруг, захотелось рассказать ему всю правду. Наверное, сейчас я относился к Бору, как верующий человек к священнику на исповеди. Видимо, из-за постоянного подсознательного ощущения возможной близкой смерти, хотелось выговориться. Какое-то время колебался, затем начал.
