– Давление подскочило, – стонет бабушка. – Так перенервничала, не передать… Сердце сжало… Думала – все. Но Женя как раз пришла, отпоила корвалолом.
Бабушка не смотрит в мою сторону, но все это, конечно же, говорится мне. Ведь вины мало не бывает.
Но я ее и не чувствую. Я чувствую опасность. Бить меня не будут, это ясно, зато бабушка придумает для меня что-то особенное, можно не сомневаться.
Дед кивает мне: мол, все, иди к себе и не высовывайся.
– Миша, поешь там… сам, – умирающим голосом говорит бабушка деде, когда я уже иду к себе.
Могло быть и хуже.
Но это еще не конец.
Я листаю какую-то папину книжку и не могу разобрать ни слова – мысли мои далеко. Я размышляю о том, что же будет завтра и какое задание мне придумать. Колька наверняка заберет себе кладбище. А кому выпадет его выполнять? Вот бы оно нам с ним и досталось. Он же сказал, что свое выполнять тоже можно.
Ночь опускается на улицу темно-синим дырявым покрывалом. В комнате уже совсем темно, но я не включаю свет. Я наблюдаю за тем, как вокруг исчезают мелкие предметы, а остальные чернеют и оплавляются, лишаясь четких контуров.
В темноте мне всегда кажется, что и я сама немного исчезаю, а если меня чуточку нет, то и входить никто не станет. Это так безопасно, когда тебя нет.
Я открываю балкон. Наружу не хочется, пускай ветер сам зайдет ко мне. Но ему не до меня: шторы не колышутся – висят унылыми тряпками вдоль двери.
У бабушки с дедой негромко бубнит телевизор, и в щель под дверью робко просачивается свет. Я крадусь в ванную по темному коридору – только бы не попасться никому на глаза.
Но, кажется, меня и вправду нет, потому что никому нет до меня дела. Я закрываю дверь и включаю воду. Она вырывается из крана шумной, веселой струей, с грохотом разбиваясь о ванну.
Тише ты!
Я поворачиваю кран, чтобы вода текла по стенке ванны, и начинаю бесшумно смывать с себя день.
Бабушка сидит на диване, в лучах свежего утреннего света, и придирчиво рассматривает свои ноги. Они бледные, сухие, припухшие, с толстыми желтыми слоящимися ногтями. Бабушка раздвигает пальцы, шипя и морщась от боли. На белом проступают глубокие красные полосы. Рядом с бабушкой, на колючем шерстяном покрывале, лежат ножницы и закрытый тюбик с мазью.
Она ждала, когда я проснусь. Она давно готова.
А я еще нет. Я никогда к этому не готова. Тем более с утра.
– Подойди, – тихо командует бабушка.
Я делаю несколько шагов и останавливаюсь напротив.
– Посмотри! – В ее голосе звенит мрачное торжество.
Мол, вот до чего ты меня довела.
Почему-то на ум приходит трескающийся от щелчка переспевший арбуз. А от чего трескается бабушка?
– Посмотри! – снова повторяет она.
– Вижу, – бесцветно отвечаю я.
– Я не могу сама, помоги.
От вида ее ног и от предстоящего дела меня начинает мутить, и я стою перед бабушкой как перед пропастью.
– Ну? – Голос у нее требовательный и немного капризный.
– А где деда? – спрашиваю я, цепляясь за соломинку.
– На дачу ушел.
Соломинка ломается, хотя глупо было за нее хвататься. Деда бы мне не помог.
– Ну?! – повторяет бабушка. – Помоги же мне! – Голос ее все выше и противнее.
А если сейчас сказать: «Я не хочу!» – и уйти? Не сбежать, как вчера, а развернуться и не торопясь выйти за дверь? Но прежде спросить: «А как ты делаешь это осенью, зимой и весной?! Как ты справляешься, когда меня нет рядом?»
Может быть, от этого переспелый арбуз окончательно лопнет и оставит меня в покое?
Но арбуз звенит, сквозь трещины сочится алый сок, и мне не задать ни одного вопроса…
Вместо этого я молча опускаюсь на колени возле дивана, где царственно восседает бабушка. Я беру из ее рук ножницы. Я готовлюсь, настраиваюсь, дышу, борясь с тошнотой, с брезгливостью, с обидой, с самой собой. И ненавижу бабушку. Как же я ее ненавижу.
Содрогаясь от отвращения, я осторожно раздвигаю толстые и сухие бабушкины пальцы и, придерживая каждый из них, с трудом состригаю отросшие ногти. Они крошатся, как старое печенье, отрезанные куски разлетаются во все стороны и застревают в половике. Пылесоса у бабушки нет, поэтому потом мне придется собирать их руками.
Я стригу и дышу ртом, или вообще не дышу, потому что бабушкины ноги неприятно пахнут – чем-то сладковатым и прелым.
Бабушка откинулась на диван, запрокинув голову на спинку. Глаза ее закрыты, а рот, наоборот, слегка приоткрыт. Она то и дело морщится и беззвучно вскрикивает, резко всасывая воздух сквозь зубы. Мне ее не жалко. А ей не жалко меня.
Закончив с ногтями, я быстро смазываю трещины кремом, поднимаюсь и ковыляю в ванную на онемевших от долгого сидения ногах. Там я включаю воду и, пока не перестает покалывать ноги, все мою и мою руки, лицо, шею. Я мою даже смеситель, несколько раз окатывая его горячей водой.
Но всюду, и особенно в носу, все равно стоит запах бабушкиных ног.
Завтракать совсем не хочется. Но и уйти сразу не получится, поэтому я тщательно вытираю руки и иду на кухню.