Я еще крепче хватаю тряпку и принимаюсь остервенело драить доски подъезда. Покончить бы уже с этим и идти гулять. Сегодня первый день игры. Первое задание.
– Татьяна Дмитриевна, как хорошо, что я вас встретила, – все тараторит тетя Галя. – Как раз хотела зайти сегодня.
Я уже тру возле двери тети Гали, возле ее ног. Она торопливо отскакивает в сторону.
– Прости, детка, мы тебе мешаем. Давайте выйдем на улицу, не будем Дашеньке мешать?
Я чувствую, как Сахар Медович слегка придушивает бабушку, придавив ее к стене. Бабушка обходит нас с тряпкой, многозначительно похлопав меня по плечу, и под щебет тети Гали, рассказывающей что-то о сыне своей племянницы, они выходят на улицу. Двери подъезда по очереди хлопают, и наступает чистая, звенящая покоем тишина.
Без бабушки и Медовича дело идет веселее. Вымыв темный угол под лестницей и тесный предбанник, я настежь распахиваю двери, прижимаю их кирпичами – пусть сохнет – и возвращаюсь за ведром. Осталось только вылить грязную воду в клумбу под тети-Галиными окнами, занести домой ведро с тряпкой, и все – свобода!
Под бдительным взором бабушки, вполуха слушающей трескотню тети Гали, я выплескиваю воду в мальвы, стряхиваю с тряпки мусор и закидываю ее в опустевшее ведро.
– Я все! – кричу я бабушке и отодвигаю ногой кирпич, державший дверь. Он не давал ей захлопнуться, а темноте вернуться. Пятясь, я делаю несколько шагов вглубь подъезда, скрываясь в оживающем сумраке.
– Не топчи! Пусть высохнет! – гремит вдогонку бабушка, но поздно: дверь хлопает, отсекая от меня уличные звуки и свет.
И я вдруг становлюсь глухой и слепой. Только привыкать к темноте некогда, нужно спешить, пока бабушка не вернулась и не придумала мне еще заданий. Почти ничего не различая, я медленно разворачиваюсь и уже собираюсь разбежаться и взлететь наверх, чтобы бросить в ванной ведро с тряпкой и умчаться обратно – к друзьям. Но возле нижней ступеньки лесенки-коротышки, в двух шагах от меня, стоит Ведьма. Белая тень, светящаяся в сумраке. Она улыбается и тянет ко мне руки. Я вздрагиваю всем телом, пальцы разжимаются, ведро падает, и мокрая тряпка, словно тяжелый влажный язык, вываливается на пол.
Я не успеваю отскочить, и Ведьма хватает меня за запястья. Она держит крепко – не вырваться. Руки у нее прохладные и мягкие, словно шелк или вода. Да, на воду в темной лесной реке они похожи больше всего.
Она что-то шепчет – тихо и ласково – и все старается заглянуть мне в лицо. На мгновение ей удается поймать мой взгляд, и я успеваю заметить, как мутные глаза оживают, наполняясь моим ужасом.
Я дергаюсь – резко и сильно, словно внутри срабатывает тугая пружина. Едва мне удается сбросить с себя Ведьмины руки, я отскакиваю к двери и бросаюсь прочь – на свет.
Бабушка стоит спиной, а тетя Галя так увлечена разговором, что не замечает, как я, проскользнув вдоль стены дома, скрываюсь за углом и бегу, бегу прочь, под нашим балконом, под Ведьминым балконом, под Колькиным балконом. Сердце стучит в ребра, как стучит в закрытые двери автобуса человек, проехавший свою остановку. Выпустите меня! Остановитесь!
Но я не слушаю его. Я бегу, потому что знаю, что ни бабушка, ни Ведьма меня не догонят.
Я пробегаю улицу насквозь и ныряю в ворота парка. Среди лохматых нестриженых тополей и кустов акации виднеются ржавые туши заброшенных аттракционов – лодочек, ромашек и машинок. А в самой глубине еще стоит на слоновьих ногах колесо обозрения – тяжелое, мрачное, больное.
В парк ходить нельзя. Но здесь можно спрятаться.
Я сажусь на скамейку напротив едва тлеющего Вечного огня. Позади него серебряный солдат закрывает собой серебряную женщину с серебряным ребенком на руках. Солдат угрожающе смотрит сквозь меня на кого-то видимого ему одному.
А я ни на кого не хочу смотреть. Я закрываю руками глаза, но из темноты сразу начинают проступать белый силуэт Ведьмы, лежащее на боку ведро с вывалившимся языком – тряпкой, бабушкина фигура на троне из деревянных ступеней, треснувший арбуз, уезжающий мамин поезд, Ромка в доспехах и Колька, лежащий на земле с травинками между пальцев…
– Девочка, что с тобой? Тебе плохо?
Я вскакиваю. Незнакомый пожилой мужчина участливо смотрит на меня, слегка наклонившись вперед.
– Тебе плохо? – повторяет он снова.
Вместо ответа я сжимаю губы и кулаки и яростно мотаю головой из стороны в сторону.
Мужчина подходит ближе и дотрагивается до моего плеча.
– Тебя кто-то обидел? Проводить тебя домой? Где ты живешь?
От его вопросов жжет глаза и сдавливает горло. Я вырываюсь и бегу прочь.
– Нет! Нет!
«Да! Да!» – кричит сердце, запертое в тесном автобусе.