На кухне прохладно и тихо. Ветер ласково дует на легкую занавеску, и она от удовольствия слегка волнуется и вздрагивает. На полу лежит широкая солнечная полоса. Она словно горячая золотая река, и если в нее войти, то тоже станешь золотой и теплой. Когда внутри холодно, нет ничего лучше солнечной реки.
Я оборачиваюсь к двери. Бабушка все еще в гостиной – сидит, закинув ноги на диван, и читает. Вид у нее довольный и посвежевший, как будто в постоянно отстававших часах наконец-то поменяли батарейки. Бабушка на меня не смотрит. Пока я ей не нужна. Поэтому я торопливо опускаюсь в золотую реку. Я лежу на полу в луче света, наполняясь его теплом, и чувствую, как оно растапливает внутри меня обиду и ненависть. Я закрываю глаза, и река несет меня, невесомую, словно щепку. Я легко проплываю сквозь занавеску, сквозь не мытые еще оконные стекла, сквозь запыленную крону дворового тополя, сквозь небо и еще дальше, дальше…
– К дождю, что ли, валяешься?
Я вздрагиваю и открываю глаза. Золотая река уплывает из-под меня, и я вдруг отказываюсь на пустом кухонном полу возле голых бабушкиных ног.
– Вставай, – беззлобно говорит она и добавляет, глядя куда-то вдаль: – Отец твой любил вот так же по утрам лежать.
От этих слов мне становится не по себе, я торопливо встаю, словно освобождая занятое по ошибке чужое место в кино. Я похожа на папу, а папа похож на бабушку. А значит, мы вместе на нее похожи. Только я умею это скрывать, а папа – нет.
Я нехотя завтракаю и все жду, когда же бабушка заговорит о моем вчерашнем побеге, но вместо этого она беззаботно заявляет:
– Вымоешь дома, и пойдем лестницу мыть.
Мыть лестницу совсем не трудно, если, конечно, за спиной не стоит бабушка, наваливаясь на тебя своей слоновьей тенью.
Стоит нам выйти из квартиры, как бабушка делится пополам, словно инфузория, и их становится две. Первая – привычная, которая дергает, шипит и едко комментирует каждое мое движение. А вторую я называю «Сахар Медович». Это уличная бабушка, она ненастоящая, просто кукла из папье-маше. Она улыбается любому встречному знакомому и хвалится мной. Терпеть ее не могу.
Пол в подъезде деревянный. Сухие золотистые доски никто никогда не красил, но они гладкие и блестящие. Давным-давно они полировались ногами папы, а теперь и моими.
Мы выходим за дверь, Сахар Медович деловито отделяется от бабушки, и я начинаю. Я топлю тряпку в холодной воде и с сочным плюхом опускаю на пол.
– Мочи лучше, – приказывает бабушка.
Куда уж лучше? Я энергично вожу тряпкой из стороны в сторону.
– Полощи тряпку! Что грязь размазываешь?
Сахар Медович зевает в углу, но все же бдительно поглядывает вниз, чтобы никого не пропустить.
Вымыв пространство возле нашей двери, я перехожу на Ведьмину половину. Пока бабушка рядом, Ведьма не решится открыть дверь, но я чувствую ее взгляд у себя на затылке. Она смотрит в глазок. Она близко.
– Вытирай лучше! Вон лужа осталась! Плинтус тоже надо мыть!
Я спешу, ловко протаскиваю тряпку по плинтусу, хватаю ведро и перехожу к лестнице. Ее мыть веселее. Мне как раз хватает размаха, чтобы одним движением пройти ступеньку.
Раз-два, раз-два, раз-два. Слева направо. Быстро. Сегодня первый день нашей игры. И Ведьма пока дома.
– Углы мой нормально! – Бабушка не дремлет.
Она стоит на площадке между этажами и видит меня насквозь. Она, словно дирижер, покачивает головой в такт моим движениям. Лицо у нее торжественно и строго, и даже второй подбородок качается с особенным чувством. Я, конечно, не вижу всего этого глазами, зато отлично вижу затылком. Там у меня проживает интуиция, ну или просто третий глаз закатился.
Ведьмина дверь все еще закрыта наглухо. Но я чувствую ее нетерпение. Она хочет выйти. Хочет ко мне. Хочет смотреть на меня, но отсюда в глазок меня уже не разглядишь. Так ей и надо.
Сахар Медович встрепенулся – внизу открывается дверь. Это тетя Галя, соседка, живущая под нами, куда-то отправилась. Я уже приступаю ко второй лестнице, а бабушка возвышается надо мной, стоя на образцово мокрой площадке между этажами. Поставить бы ей там трон, может, она бы тогда успокоилась?
Тетя Галя – бабушкина ровесница, но назвать ее «бабой Галей» язык не повернется. Она юркая и худая, как ящерица. И говорит быстро-быстро. Слова из нее бьют, словно струйки из лейки.
– Здравствуйте, Татьяна Дмитриевна! – звенит тетя Галя.
– Здравствуй, Галочка, – ударяет в тяжелый гулкий колокол бабушка.
– Здравствуйте! – Я рада видеть тетю Галю, хотя совсем мало ее знаю. Она приветливая, но все время куда-то спешит, и поговорить с ней мне ни разу не приходилось.
– Дашенька! – удивленно восклицает она, поворачивая ключ в замке.
– Да! Вот, внука моя приехала! – довольно гудит великанский Сахар Медович.
– Поздравляю! Поздравляю!
Интересно, кого из нас она поздравляет? Меня или бабушку?
– Умница какая! Помощница! – щебечет тетя Галя. – Ты надолго, Дашенька?
– До августа, – объявляю я и вдруг понимаю, что август уже предательски близок, а где август, там и сентябрь, и школа. А я же еще совсем ничего не успела!