– Что это с тобой? – Он рассматривает меня, как жука под стеклом. – Ты что, плакала, что ли?
– Нет.
Я опускаю глаза, потому что мои щеки уже предательски полыхают. От Колькиного взгляда и этих его вопросов хочется провалиться сквозь землю.
Его футболка так и не расправилась. Между ее задранным краем и джинсами белеет узкая полоса живота, расчерченного под пупком темными курчавыми волосками. Никакой беззащитности и детскости нет. Есть слишком взрослый Колька, нависающий надо мной, а перед ним – слишком маленькая я.
Почему же так страшно? Ничего же не происходит. Колька шутит, не угрожает. Я знаю, он не желает мне зла. И никогда не желал. Передо мной просто Колька. Наш обычный Колька, грубоватый, насмешливый, колючий.
Но он нависает надо мной, как нависает папа, когда «говорит» со мной. Когда возвышается надо мной, огромный, сильный, жаркий. Его дыхание и слова обжигают затылок и шею. Я подставляю их, чтобы защитить лицо. И когда жар становится невыносимым, он ударяет один раз, другой. Всегда ударяет. Его голый живот, с полосой таких же черных, как у Кольки, только более густых волос, содрогается, пока моя голова болтается, словно боксерская груша. Но это длится недолго. Рука падает ниже, ударяя по спине и еще ниже, по бедрам. Если попытаться поймать отцовскую руку, то она ударит еще, по пальцам, по ладоням. Это не больно, пока звенит в голове, слышно только, как хрустят суставы. Но они у меня всегда хрустят.
– Так что с лицом? – Колька приподнимает мой подбородок.
Я сопротивляюсь, но слабо, потому что слезы уже слишком близко.
Слишком слабая я.
– А тебе какое дело? – взрывается Женька и лупит его по руке. – Ты свое-то лицо видел вообще?
– Чего-о-о?
– Не «чего», а «что»! – Она сейчас очень напоминает маленькую собачку, облаивающую огромного лохматого пса.
Моя защита окончательно рушится.
Я чувствую, как поднимаются обидные слова в Динарке, как недовольно и угрожающе сопит Андрюха, как гаснет Нурик.
И тогда я поднимаю на Кольку глаза и выкрикиваю ему весь свой страх, всю обиду громко, звонко и высоко:
– Отойди от меня! Не трогай! А то убью!
Не знаю, что там в моих глазах, но Колька делает шаг назад и уменьшается.
А слезы текут по щекам, горячие, злые. Но я не отвожу взгляда. Я хочу, чтобы они прожгли и его. Насквозь. И чтобы он наконец понял. Не знаю, что именно. Да все.
Он должен понять все. Именно сейчас.
И он понимает. Его лицо смягчается, делаясь растерянным и испуганным. Он озирается на ребят, ошалело глядящих на нас. А потом делает то, за что я хотела убить его мгновение назад. Он обхватывает меня своими длинными неловкими руками и крепко прижимает к себе. Я утыкаюсь лбом в его мятую футболку, прожигаю ее слезами и пунцовыми щеками и все отчетливее слышу, как близко и как часто стучит под ней Колькино сердце.
Я чувствую на спине Колькины руки, не дающие мне рассыпаться. А потом появляются и другие. Легкая и прохладная Динаркина ладонь ласково гладит меня по затылку. Горячая Женькина – по моей парящей в невесомости руке. Андрюха одобрительно сопит за спиной. А Нурик улыбается. Я не вижу, но знаю наверняка.
Мы стоим так недолгую вечность. Ровно столько, сколько нужно, чтобы до Кольки дошло происходящее. И вот уже его объятья ослабевают, и между нами начинает настойчиво вклиниваться упругий стыд. Я чувствую лопатками, как сильно его руки хотят разжаться и виновато повиснуть вдоль тела двумя нелепыми плетьми. А под футболкой на мгновение умолкает сердце, прерывая отчетливый, сильный ритм, и принимается стучать неровно, испуганно, пристыженно.
Я отстраняюсь и торопливо вытираю глаза. На Колькиной футболке бесформенное мокрое пятно, оно одно только и продолжает прижиматься к его телу.
Нужно что-то сказать, потому что потухшее секунду назад исцеляющее молчание становится слишком тяжелым.
– Спасибо, – шепчу я всем сразу. – Извините меня. Глупо так…
Никто мне не отвечает. Но так даже лучше.
И вдруг Женька как ни в чем не бывало мечтательно произносит:
– А ведь сегодня затмение…
– Солнечное? – в нос спрашиваю я, обернувшись к ней.
– Ага. Раз в сто лет бывает!
– Да ну?
– Ну уж не в сто, – басит Андрюха. – В прошлом году было.
– Ну да, было, вшивое какое-то. Кто его видел вообще? – не сдается Женька. – А сегодня будет особенное. По радио сказали.
– Ну раз по ра-а-адио сказали, тогда конечно, – насмешливо отвечает Андрюха.
В его глазах читается такое обожание, что невольно хочется улыбнуться.
– Так и что делать нужно? – интересуюсь я.
– Стекла коптить! – торжественно изрекает молчавший до сих пор Нурик.
– Зачем?
– И ежу понятно, – бухтит Андрюха. – Чтобы не ослепнуть, когда смотреть будем.
– А очков не хватит?
– Не хватит.
– Откуда ты знаешь? – вступает в разговор Динарка.
– Оттуда. Короче, так надо!
– А-а-а, ну раз на-а-адо, – передразнивает Андрюху Динарка.
– Ну так мы идем? – все больше раздражается Андрюха. Ему недавние бурные сцены явно дались с трудом.
– А стекла где возьмем?
– Все уже подготовлено, – важно отвечает Нурик, хлопая себя по карманам штанов.
– А спички у кого есть?
– У меня есть, – подает голос Колька. – Пошли.
Мы снова вместе. И Колька с нами.