Я киваю, не веря в то, что все это происходит наяву. Я даже ущипнула себя за ногу. Но сон не закончился – из-за двери появился Колька и прошептал:
– Пойдем, все чисто.
Мы входим в темный предбанник, и кажется, что я чувствую сладковатый Ведьмин запах, как будто она только что стояла здесь.
Мы ощупываем дверь в поисках ручки, и наши руки то и дело встречаются, натыкаясь друг на друга. Колька дышит мне в шею, и кажется, что он, будто случайно, на миг прикасается к ней губами. От сумбура кратких, порывистых прикосновений кружится голова и что-то горячее сжимается в животе.
Как же мне хочется, чтобы ручка не нашлась вовсе. Может быть, эта темнота сделает нас еще смелее и мы решимся повернуться друг к другу лицами? И тогда…
Но ручка находится, к нам врывается свет, и наша недолгая смелость гаснет. Только сердце никак не может успокоиться, оно, словно птица, бьется о ребра. Оно хочет лететь дальше.
Часто дыша, мы поднимаемся наверх и останавливаемся на площадке между этажами.
– Ну, до завтра? – шепчет Колька.
– До завтра, – киваю я и поднимаюсь дальше.
Я нажимаю на звонок, а Колька все не уходит. За дверью уже слышатся шаги, а он все стоит на лестнице, глядя на меня снизу вверх. И только когда щелкает замок и дверь, открываясь, шуршит по половицам, он исчезает.
Бабушка стоит посреди коридора, уперев руки в бока, и смотрит на меня совершенно папиным взглядом. Для полного сходства только ремня в руке не хватает.
– Иди ешь, – говорит она таким ледяным тоном, словно я кого-то убила.
Я скидываю босоножки и бегу в ванную. Включив воду, я долго умываюсь, охлаждая ледяной подземной водой сгоревшую шею и лицо, и с удовольствием смываю пыль с рук и ног. Немного отмывшись и остыв, я вхожу в кухню. Бабушка постаралась: на столе, прикрытые промасленной салфеткой, меня ждут теплые еще беляши. За них можно простить бабушке почти все. Но, похоже, вдоволь насладиться их вкусом не удастся, потому что она садится рядом и принимается высверливать взглядом дырку у меня в голове. Я так и слышу, как визжит сверло, тщетно пытаясь пробуравить мой непробиваемый череп.
Поэтому я тороплюсь, уплетаю за обе щеки и демонстрирую самый беззаботный вид, на какой только способна.
Оказывается, я такая голодная! И как же мне вкусно!
Сверло раскаляется, визжит так, что вибрирует воздух.
Я еще ускоряюсь, глотаю почти не жуя. Потому что знаю: сейчас начнется.
Интересно, к чему она прицепится сегодня? За что станет отчитывать?
Наверное, за то, что я сбежала, бросив на лестнице ведро? Да ну, она придумает что-нибудь поинтереснее.
Хотя тут и придумывать нечего. Кого я, в самом деле, хочу обмануть? За Кольку будет отчитывать, ясное дело. Она же все видела. Весь мир нас видел…
– Ну что? – наконец начинает бабушка вкрадчиво и тихо. – Вкусные у нелюбимой бабки беляши?
Это неожиданный поворот. И он хуже всего. Такие вопросы бабушка задает, если что-то случилось. Может, она говорила о своих подружках-диабетчицах, а я прослушала? Но нет, не похоже… Если бы кто-то из них опять умер, она была бы другая: сначала молчаливая и задумчивая, потом, выдержав слова под гнетом, дав им как следует настояться и забродить, она начала бы говорить без умолку, то и дело сравнивая умершую с собой: ее возраст – со своим, ее состояние накануне – со своим, все ее другие болезни – со своими. Бабушка будет перечислять все подряд до тех пор, пока преимущество хоть в чем-то не окажется на ее стороне. Тогда она оживится, подобреет, примется громогласно и многословно радоваться и постепенно опять станет собой.
Но сейчас явно что-то другое…
– Ошень фкушные, – набив рот куском побольше, отвечаю я.
– Значит, не зря бабка нелюбимая еще не подохла? Еще годится на что-то?
Так, кое-что проясняется. Видимо, у бабушки ухудшились анализы или это те самые арбузные трещины на ногах виноваты.
Это плохо.
В такие дни она с пугающей торжественностью подолгу рассматривает свои многострадальные ноги и одновременно с этим раздает указания: в чем ее хоронить и где этот наряд лежит. Что из ее вещей нужно будет отдать и кому, а что взять мне на память «о нелюбимой бабке». Потом она потребует все в точности повторить. Прикажет достать ее «похоронное», развернуть, похвалить платье, сложить все обратно, и чтобы точно как было, и, в конце концов, убрать на место. Только, когда я прикасаюсь к ее похоронному узлу, ко всем этим синтетическим кружевам, чулкам и мрачному платью с блеском, мне хочется пойти в ванную и как следует отмыться.
А еще в такие дни бабушка настойчиво добивается от меня признаний то в нелюбви к ней, то в обожании, и обязательно – в нашей с ней удивительной схожести. Понятия не имею, чем мы можем быть похожи, но приходится эти черты находить, а лучше всего просто соглашаться – бабушка всегда сама находит то, с чем нужно соглашаться.