На улице уже совсем стемнело, но фонари почему-то не включают. Динарка с Нуриком идут впереди, и, значит, никто не увидит, что мы с Колькой держимся за руки.
Хотя нет, не держимся. Просто время от времени, когда включается неведомый магнит, наши пальцы ненадолго притягиваются, переплетаются и снова отдаляются друг от друга. От этого по телу бегут мурашки и кружится голова.
– Ну, до завтра, – прощается он, глядя мне прямо в глаза.
– Пока!
– Давай, Колян, пока!
Попрощавшись, мы втроем заходим в подъезд. Нурик нажимает на выключатель, и свет теплым золотом разливается по стенам и ступенькам.
А Ведьма ледяной статуей стоит в тени, под лестницей. Я сразу замечаю ее, потому что чувствую ее запах.
Динарка вздрагивает от неожиданности, но баба Гуля уже открывает дверь, и Ведьма не решается пошевелиться.
Забыв попрощаться, Динарка забегает домой, а Нурик остается на лестнице до тех пор, пока я не войду к себе. Он тоже умеет спасать меня от Ведьмы. Он и правда очень смелый.
Деда все еще злится, потому что, открыв дверь, он молча разворачивается и уходит к телевизору.
Предатель.
Ну и ладно, у меня есть Динарка, Нурик и все остальные. И Колька. Особенно Колька.
Бабушка тоже не выходит, но я слышу, как в гостиной поскрипывает диван. Значит, она тоже там, смотрит вместе с дедой новости или какой-нибудь дурацкий фильм. Ну и отлично, значит, никто не будет доставать.
На плите сковородка с котлетами и кастрюля с еще теплыми макаронами.
Я накладываю себе всего и принимаюсь за еду. О завтрашнем дне я не думаю. Я думаю о том, что было сегодня. И больше всего – о Кольке.
Какое же дурацкое это слово – «влюбилась»! Звучит так, словно пузырь воздуха поднимается из глубины и тут же лопается. Но все равно, кажется, так и есть: я и правда влюбилась в Кольку.
Если папа узнает, он меня точно убьет.
Я долго не могу уснуть. В комнате душно и так темно, что не различить, где заканчивается мое тело и начинается ночь. Фонари не включили – наверное, где-то авария.
Ведьма тоже не спит. Я не слышу ее шепота на балконе, зато чувствую, как она возится за стеной, как ворочается и скребется и как стена, разделяющая нас, от этого наполняется гулом. И этот гул переползает на мою кровать и на меня саму. Я закрываю глаза, и мне кажется, что Ведьма скребет по мне, по моей бетонной коже. Не в силах это терпеть, я встаю, отодвигаю кровать от стены, ложусь на противоположный край и накрываю голову подушкой. Но все равно ее слышу. Она словно уже внутри меня, и, кажется, так было всегда.
Утро наступает вместе с тишиной. У меня болит голова, словно ее долго-долго сверлили крошечные сверла.
Деда ушел на дачу и снова не позвал меня с собой. Бабушка сидит на кухне возле окна и наблюдает за двором. Не знаю, что там интересного.
– Доброе утро! – бросаю я по пути в ванную.
– Долго спишь.
– Разве?
– Что-то ты бледная, – безошибочно определяет бабушка. – Не заболела, часом?
– Нет, все хорошо.
– Ну приходи завтракать.
Я умываюсь и нехотя захожу на кухню. Бабушка пристально рассматривает меня и подозрительно спрашивает:
– Опять вчера с Колькой болталась?
У меня нет сил защищаться, поэтому я не отвечаю.
– Я все вижу, ты не думай!
– Что – все?
– Все! – многозначительно говорит бабушка и после долгой паузы добавляет: – Мать сказала, что у тебя уже начались месячные.
«Тебе-то какое дело?» – вскидываюсь я про себя. Вот уж с кем я не собираюсь обсуждать эту тему, так это с бабушкой.
– Смотри у меня! Узнаю о чем-нибудь таком, – последнее слово она произносит так, словно крошит кусочек мела о доску, – прибью! Поняла?
Я поднимаю на бабушку глаза, смотрю на ее невозмутимое лицо и не могу поверить, что она действительно все это говорит, а она продолжает:
– Я – не твоя мать. Позорить себя не позволю!
– Да что я сделала?! – этот вопрос вырывается против воли.
– Сама знаешь что! Запомни: в нашей семье прошмандовок не было и не будет! – сказав это, она отворачивается и как ни в чем не бывало продолжает разглядывать пустой двор.
Я сажусь за стол спиной к ней и с трудом проглатываю бутерброд с маслом и медом. Отчего-то мне кажется, что мед горчит.
– Про пол помнишь? – спрашивает бабушка, не отрываясь от своего занятия.
– Помню.
Ненавижу мыть пол, но сейчас, когда я вожу тряпкой по гладким доскам, я словно смываю, как смывают пыль, все недавние бабушкины слова.
Что она увидела?
Неужели то, что появилось между мной и Колькой, настолько заметно? Но что между нами появилось? Я и сама не знаю. Мы ни о чем не говорили, да и могут ли слова что-то объяснить? Если мы и правда влюбились друг в друга, то что нам от этих слов-пузырей? Они лишь лопаются оттого, что их произносят, а я по-прежнему ничего не понимаю.
Пока я только чувствую, что нам обоим хочется прикасаться друг к другу. Но разве кому-то от этого плохо? Разве это может быть опасно?