Это похоже на игру: я называю то, на что он указывает: печень, длинный бугристый кишечник, легкие, желудок, мочевой пузырь…
– Та-а-ак, – наконец говорит он. – А теперь покажи-ка мне, где здесь яичники. Знаешь, что это такое?
Я краснею. В школе строение человека мы еще не проходили, но дома в книжном шкафу я нашла старый анатомический атлас и иногда тайком листаю его, удивляясь сложности и красоте человеческого тела. И иногда, отложив книгу, подолгу рассматриваю себя в зеркале, пытаясь представить, как выглядят мои кости и мышцы, как бежит кровь по оплетающим их сосудам, и правда ли они то красные, то синие, как нарисовано на картинках?
Я смотрю на «объект исследования». Кажется, мы уже назвали все, что было можно. Где находятся яичники, я догадываюсь, хотя и довольно смутно. Вот тут был мочевой пузырь, значит, и они должны быть где-то рядом. Но где? Взгляд рыскает по раскрытой полости, обрамленной загнутой внутрь желтоватой кожей. Наконец он скользит ниже, и я понимаю, почему все это время, пока я искала, врач так странно улыбался.
– Но ведь это… не женщина! – возмущенно говорю я.
Надо же, шутник какой! Нашел, в самом деле, место для своих глупых шуточек!
В ответ он хохочет, явно очень довольный собой. Но его добродушный смех кажется мне слишком уж громким и живым, и потому совсем здесь не уместным.
Вдруг возле двери слышится шорох и слабый писк. Мы с доктором, еще не убравшим с лица улыбку, одновременно поворачиваемся на звук.
Там, с ужасом глядя на меня, по стене медленно сползает совершенно белый Колька. Я бросаюсь к нему, пытаясь подхватить за подмышки, но разве его удержишь? Колька приземляется на свои нелепо согнутые ноги, и в эту же минуту в комнату входит женщина. Она останавливается, удивленно глядя то на врача, то на меня, то на сидящего на полу Кольку.
– Юрий Петрович, а что здесь…
На «Юрия Петровича» отзывается врач. Он машет рукой и, широко улыбаясь, отвечает совершенно по-карлсоновски:
– Да ничего страшного. Дело житейское… Нам бы валерьяночки, Викуль.
Вскоре мы уже стоим на залитой светом улице. Колька тяжело дышит и прижимает ко лбу граненый стакан с прозрачной жидкостью, противно пахнущей валерьянкой.
Колька молчит, а я глажу его по спине, успокаивая, словно маленького ребенка.
– Первый раз? – кивнув на Кольку, интересуется проходящий мимо мужчина.
– Угу…
– Да-а-а, – понимающе говорит прохожий. – Туда без стаканá и правда нельзя.
И, весело подмигнув нам, шагает дальше.
– Ты ведь никому не расскажешь?
– О чем именно? – не без яда спрашиваю я. – О том, что ты в обморок хлопнулся?
– Да не было такого! – слабо возмущается Колька.
– Или о том, что меня там одну бросил?
– Да я не бросал, просто как увидел эти гробы у входа, так и…
– Сбежал, да?
У Кольки такой виноватый и жалкий вид, что сердиться на него больше не хочется.
– Ладно, пошли отсюда, – примирительно говорю я.
Колька кивает, ставит стакан на скамейку у входа, и мы спешим прочь.
Обратно мы идем так близко друг к другу, что наши плечи и бедра то и дело соприкасаются. При свете дня мы не решаемся взяться за руки, лишь иногда Колька дотрагивается до кончиков моих пальцев, словно напоминая о том, что все по-прежнему и, когда нас снова укроет темнота, мы перестанем бояться.
– Я подумал, с тобой что-то случилось, – вдруг признается он.
– Спасать меня шел, значит?
– Типа того…
– Рыцарь ты мой…
Я хотела сказать «любимый». Это слово почти вырвалось само собой, просто потому, что так иногда говорит мама. Но оно бы подошло и Кольке… Интересно, услышал ли он его? Наверное, нет.
Зато бабушка услышала все точно.
– Даша, немедленно домой! – кричит она с балкона.
А я и не заметила, что мы уже подошли к дому.
– Но ведь рано еще! – пытаюсь сопротивляться я.
– Я сказала: домой!
У бабушки такое лицо, что я не решаюсь возражать дальше. Сделав Кольке знак рукой, чтобы не шел за мной, я сворачиваю во двор и забегаю во все еще открытые настежь двери подъезда. Ведьмы сейчас здесь быть не может – слишком много света и жара разлито по лестницам и углам.
– Я тебя предупреждала? – тихо спрашивает бабушка.
– О чем именно? – Я делаю вид, будто ничего не понимаю.
– Чтобы ты не таскалась с этим Колькой.
– Я ни с кем и не таскалась. Мы все вместе гуляли.
– Я все видела! – шипит бабушка. – И как все вы ушли, и как остальные вернулись, и как вы вдвоем заявились спустя два часа! Где вы шлялись?! А?
Сказать бабушке, где мы были? Представляю, что с ней случится, если она узнает.
Надо что-то придумать, но в голове, как назло, совсем пусто. Я чувствую на себе запах того места, где только что была. Мне очень хочется поскорее смыть его, и ни о чем другом думать не получается. Поэтому я молчу, а бабушкин взгляд держит крепко и требует ответа. Но это тот самый момент, когда уже не важно, что именно я скажу. Ей сгодятся любые слова, потому что ее собственные – уже давно здесь, они пенятся в горле, готовые вырваться наружу, стоит мне произнести хотя бы звук.
– Мы не делали ничего плохого! – в отчаянии кричу я. – Мы просто гуляли!