– Не надо мне врать, дрянь ты эдакая! – Бабушка нависает надо мной – бледная, с трясущимися от злости губами. Она сейчас очень похожа на папу, а я все так же похожа на саму себя. Я – словно кролик перед удавом, не могу ни убежать, ни оторвать взгляда от бабушкиного лица.
Если возможно кричать шепотом, то именно это она сейчас и делает.
– Ты будешь сидеть дома, пока за тобой не приедут твои родители или твоя разлюбимая бабка, ясно тебе? Будешь помогать мне и деду, как нормальный ребенок, а не шляться по улицам с парнями!
– Бабушка, не надо! Пожалуйста! – умоляю я сквозь хлынувшие слезы. – Я правда ничего плохого не сделала!
– Ты и хорошего ничего не сделала! Вырастили дармоедку на свою голову!
– Ну пожалуйста, бабушка!
Но она меня не слышит.
– Разувайся и марш к себе!
Я скидываю кеды и, ничего не различая от слез, бегу в папину комнату.
Теперь это моя тюрьма.
– А Даша выйдет? – Динарка задает этот вопрос каждый день.
Иногда с ней же заходит и Женька.
– Нет, – каждый раз сухо отвечает им бабушка.
Лишь на девятый день моего заточения она впервые разрешает Динарке войти.
– Что случилось? – тревожным шепотом спрашивает она, плотно прикрыв за собой дверь.
– Сама видишь, она меня не выпускает.
– Но почему?
– Не знаю…
В моем ответе не так уж много неправды. Я и в самом деле до сих пор не знаю, за что бабушка так сурово меня наказала.
Мы сидим с Динаркой на моей постели и продолжаем шептать.
– Так когда тебя выпустят?
– Я ничего не знаю, Динар!
– Хочешь, я ее попрошу?
– Не надо. Все равно не поможет…
– А что ты тут столько времени одна делаешь? – Динарка окидывает взглядом комнату. – Тут же с ума можно сойти!
– Сижу…
Как рассказать Динарке, что я делала взаперти?
Я мыла бабушкины окна и посудные шкафы, стирала ее шторы и простыни с пододеяльниками, а бабушка все время стояла за спиной и зудела, как назойливая жирная муха. Я ежедневно делала с ней уколы и обрабатывала ей трещины на ногах. Дважды доставала, разворачивала и убирала на место ее похоронный узел. Я разбирала папин стол, листала его школьные тетради, рассматривала его рисунки и старые журналы, удивляясь тому, что он и вправду когда-то был ребенком. Но больше всего я ходила от книжной полки к балкону, а оттуда к кровати.
Но все это было днем.
А вечерами я слушала, как стучит железное сердце в котельной, и ждала на балконе Кольку. Но приходила только Ведьма и оставалась со мной до утра. И мне начинало казаться, что стена, разделяющая наши комнаты, понемногу истончается. Каждую ночь я все отчетливее слышу Ведьмин шепот, чувствую ее запах и порой даже вижу ее, сидящую на краю моей кровати…
– Ну хоть на дачу дед тебя берет? – с надеждой спрашивает Динарка, выдергивая меня из ночи.
– Да, пару раз брал.
А больше бабушка не разрешила. Ведь я нужна ей дома.
На даче мы с дедой почти не разговаривали. Мы поливали грядки, а потом он долго сидел в малиннике, а я – на яблоне. Сверху мне были видны и станция, и элеватор, и свекольная дорога, и почти все садоводство. И я вдруг подумала о том, что никогда не была дальше дедова участка, хотя наша улица, словно нитка с надетыми на нее бусинками домов, тянется далеко-далеко и оканчивается крошечным прудом, о существовании которого я и не догадывалась. Наверное, и сам деда там никогда не был. Ему хватает его клочка земли с кустами и пчелами и той дороги, что соединяет этот клочок с домом.
Деда похож на маневровый тепловоз, который без устали ездит целый день напролет, но все равно никогда не уезжает дальше своей станции. А если деда – это тепловоз, то бабушка – диспетчер, замурованный в своей тесной будке. Она может кричать оттуда, приказывая и направляя, и ее окрики будут эхом разноситься над станцией, но, если бы деда захотел уехать дальше, она бы не смогла его остановить, ведь она не смогла бы даже выйти.
А еще я подумала: а кто тогда я? И кто папа? Неужели – только вагоны, приписанные к этой станции и обреченные на то, чтобы всегда, где бы мы ни были до этого, возвращаться сюда и покорно наполняться густой черной нефтью, выклеванной из земли?
– Вы еще играете? – я пытаюсь сменить тему, хотя знаю, что любой ответ меня огорчит.
– Нет. Без вас с Колькой как играть?
– В смысле, без нас? А с Колькой что?
Динарка делает глубокий вздох и говорит:
– Я хотела сразу тебе сказать, но меня же не пускали… В общем, они с матерью уехали.
– Как уехали? Куда?
– Куда-то к родственникам.
– Но почему?
– Да отец опять… Я не все знаю, но, кажется, в тот день, когда вы ходили… ну, в больницу, помнишь? Короче, он, видимо, опять напился и избил Кольку…
– Что? – Комната начинает вращаться, и Динаркино лицо плывет перед глазами. – Что с ним?
– Не знаю, кажется, все в порядке. Но после этого они собрались и уехали.
– Ты знаешь куда?
– Нет, конечно! Мы и попрощаться не успели. Я только знаю, что вдруг приехала машина, они быстро покидали вещи, и всё.
Уехал. Уехал! Да может ли такое быть?!