Я лежу в кровати, переводя взгляд от потолка к балконной двери, от стены к шкафу. Я ощупываю глазами орнамент обоев, складки одеяла, покатые спины досок на полу. Я хочу, чтобы глаза забыли то, что видели во сне, чтобы все это закрылось, закрасилось чем угодно – привычным, скучным – любым. Но это не помогает. Странный сон не уходит прочь, не размывается пробуждением. Он упорно стоит перед глазами, настойчиво возвращая меня к Ромке на той страшной мертвой площади за пересохшей рекой.
Я вскакиваю с кровати и, громко топая пятками, бегу на кухню, пролетаю мимо деды, шумно пьющего свой огненный чай, включаю воду и подставляю под ледяную струю чашку. Это точно поможет. Чашка мгновенно наполняется, и я пью ее огромными глотками.
Деда смотрит на меня с удивлением, но ничего не говорит.
От холодной воды в голове и правда проясняется. Я окидываю взглядом кухню и прислушиваюсь. Дома непривычно тихо.
– А бабушка где?
– К Евгении пошла.
– А ты на дачу?
Деда встает, выливает в раковину остатки чая, споласкивает кружку, убирает ее в шкаф и только тогда отвечает:
– Угу.
– Я с тобой.
Он пожимает плечами, и это значит «Ну, пошли. Никаких особых указаний по поводу тебя не поступало».
Пока деда собирает нам еду, я привожу себя в порядок.
– Поешь! – кричит он с кухни.
Я делаю вид, что не слышу. От одной мысли о еде начинает мутить. Мне нужно уйти отсюда. И как можно скорее.
С каждым днем свекольная дорога становится короче. А может быть, я просто все меньше смотрю вокруг, потому что мысли закрывают мне глаза своими цепкими ладошками.
Сегодня я вовсе ничего не замечаю, просто иду следом за дедой, поднимаю и опускаю ноги, перешагиваю через стрелки, стою, пропуская машины. Двигаюсь до тех пор, пока сетчатая калитка с веселым скрипом не впускает нас в другой мир. И все это время, словно картинка из-под кальки, перед моими глазами проступает мертвая река, и Ромка посреди нее, и песок в его руках.
Мы с дедой поливаем и пропалываем грядки, время от времени ходим в гости к пчелам, обедаем, пережидая в домике жару.
Молчим.
Все как обычно и все не так.
Я выкачиваю ледяную воду из скважины, наполняю ею ведра, а деда носит их к расставленным по всему участку бочкам. В них вода прогреется, подобреет и станет живой.
Вода с гулом поднимается из глубины и толчками вырывается из крана, падает в ведро, переливается через край и разбивается на тысячи брызг, но никак не может наполнить внутри меня реку с обрубком моста над ней.
Перед уходом мы в последний раз сидим возле ульев. Я жду, что кит появится на поверхности и я успею спросить его о странных снах. Ведь киты тоже видят сны, темные и тяжелые, как их любимая глубина! Но деда плавает где-то во мраке, и воздух ему не нужен.
Когда мы возвращаемся домой, бабушка стоит посреди коридора непривычно тихая и незнакомая.
Пока я мою руки, она о чем-то шепчется с дедой на кухне, а когда я вхожу, странно меня рассматривает. Без угрозы, без издевки, а как-то тускло.
Я смертельно устала, и если это какая-то новая бабушкина игра, то пусть она катится…
Но бабушка не дает мне придумать, по какому адресу ей следует катиться, она усаживает меня в кресло напротив себя и говорит, немного помедлив:
– Даша, послушай меня.
На мгновение мне кажется, что сейчас она что-то скажет о Кольке. Может быть, он приходил, пока меня не было? Но, конечно, ждать этого от бабушки было бы глупо.
– Послушай, – снова говорит она, непривычно не глядя мне в глаза. – В пятницу за тобой приедут твои родители.
– Почему? За мной же бабуля должна приехать.
Услышав это, бабушка морщится и, еще немного помолчав, произносит:
– Твой брат Рома погиб, понимаешь? Они приедут за тобой после…
Я ничего не могу понять. Я только смотрю на бабушку и по-рыбьи хватаю ртом воздух. Что она такое говорит? Что за глупая шутка?
За мной приедет бабуля, отвезет к себе, и там мы встретимся с Ромкой. Все будет как обычно! Как бывало из года в год! Половина моего лета принадлежит Ромке, бабуле и дедушке Толе! Что опять выдумывает бабушка?
– Зачем ты такое говоришь?! – кричу я. – Это все неправда!
– Не кричи, – шепчет бабушка. – Посмотри, вот телеграмма.
Она достает из кармана фартука сложенный вдвое листок, почти такой же, на каких мы писали наши задания, и протягивает его мне.
– Не буду я это читать! – снова кричу я, вскочив на ноги и пятясь.
– Как хочешь, – выдыхает бабушка, кладет бумажку на подлокотник дивана, тяжело поднимается из кресла и вместе с дедой уходит на кухню.
А я остаюсь. И бумажка с Ромкиной смертью остается со мной. Она, словно мертвая белая бабочка, неподвижно лежит передо мной, сложив сухие крылья. Я боюсь к ней прикоснуться.
Я ее не читаю.
Пока родители, бабуля и все остальные хоронят моего Ромку, я остаюсь у бабушки. Про него мы не говорим. Только не с ней. Она всегда считала его непутевым, как и всю мамину родню.
Как я ни стараюсь, вызвать Ромку из головы никак не получается. Он остался там, на мертвой площади, одинокий и испуганный. Мой Ромка…