«Дедушка скоро умрет», – пульсирует в моей голове, пока я шепотом пересказываю самой себе сегодняшний сон, словно слова могут что-то изменить.
Бабуля говорила, что если рассказать плохой сон до обеда, то он не сбудется. Вот я и рассказываю. Раз за разом. Вслух и про себя.
Только это не сон! Это не сон, но я все равно говорю, напрасно пытаясь от него избавиться, превратив в слова и отпустив их, как воздушный шар. Я говорю, но знаю, что зря.
Я не сплю.
– Доченька, дедушка умер. Нужно ехать. Собирайся.
Я не сплю.
Я падаю.
Я задыхаюсь.
Кто я?
– Забери, забери это! – кричу я стоящей на балконе Ведьме и тяну к ней свои пустые ладони. Она хохочет, и ветер треплет ее длинные белые волосы…
Я не сплю.
Я давно не вижу снов. В моей комнате нет балкона, а на окне штор – за жалюзи никто не может спрятаться. Я давно не принимаю лекарств, просто сплю с включенным ночником. Мама купила его в индийском магазинчике, и теперь мой сон берегут множество разноцветных световых пятнышек – маленькая радуга у изголовья.
Я больше никому не рассказываю о своих снах и о том лете. Врачи знают эту историю лучше меня. Она хранится у них в кабинетах, в шкафах под замком, и, значит, мне больше незачем беречь ее самой.
Все прошло. Я давно не вижу снов, но помню их все.
В последнем из них бабушка выходила на залитый густым белым светом балкон. Прежде чем двери закрылись и свет погас, она сняла и отдала мне свои золотистые часики и тяжелую черную шубу. Легкая, веселая и молодая, она растворилась в свечении, а я осталась сидеть на диване, застеленном колючим шерстяным покрывалом. Бабушка ушла, оставив на столе шприцы, крем от арбузных трещин, горсть слипшихся конфет и коробку с совсем новой куклой Леной. Когда за бабушкой бесшумно закрылись двери, я проснулась и стала ждать звонка от дедушки. Он позвонил через два дня и велел папе приехать. Нужно было успеть попрощаться.
Бабушка лежала в той самой больнице, куда мы бегали с Колькой. Она никого не узнавала – не хотела ни смотреть на людей, ни видеть их. Когда папа пришел, она не узнала и его. В обоюдном молчании они провели несколько часов. Потом бабушка внезапно открыла глаза и потребовала у окружавшего ее воздуха забрать ее домой. Папа растерянно и робко, как троечник у доски, сказал, что домой ей нельзя, потому что прежде нужно вылечиться. В ответ бабушка недовольно сжала губы и отвернулась к стене.
– Я бы забрал тебя, мам, – беспомощно оправдывался он. – Но ведь врачи не отпустят!
Но ни эти слова, ни папин голос, ни его самого бабушка так и не узнала.
Через два дня молчания папа уехал домой – его отпустили с работы всего на неделю. Бабушка в этот срок не уложилась. Ей понадобился еще один день.
Папа уехал от бабушки неузнанным. Выгнанным и неотпущенным.
Едва он вернулся домой, снова позвонил деда и каким-то незнакомым голосом рассказал, как рано утром, сразу после папиного отъезда, бабушка вдруг встала с больничной кровати, босиком вышла на улицу, в одной сорочке дошла до дома, позвонила в дверь, прошла мимо онемевшего от удивления и ужаса деды, молча легла на свой диван, облегченно вздохнула и сразу же умерла.
Папа слушал, опустив голову и упираясь одной рукой в стену. Второй он так крепко держал телефонную трубку, что у него побелели пальцы.
– Приезжай, – сказал деда.
Папа кивнул, медленно положил трубку, обернулся и стал ребенком. Он плакал, растерянно смотрел на нас с мамой и раз за разом спрашивал:
– Почему она так со мной? Почему?
Он хотел попрощаться. Он ездил к бабушке прощаться. Но бабушка всегда делала только то, что хотела сама.
Сейчас я снова еду в поезде туда, где не бывала с того самого лета. Я не ездила к бабушке до последнего сна, потому что так было нужно – мне, родителям и ей самой. Не ездила, чтобы не позорить бабушку своими внезапными слезами, криками и приступами удушья. Незачем было обременять их с дедой. Незачем выносить сор из избы.
«Уж не поехала ли у нее крыша?»