А странный сон день за днем стоит перед глазами – четкий, ясный, как быль. Словно он и не был сном, совсем как та ночь, когда ко мне приходила Ведьма.
Так вот что она дала мне! Я взяла у нее Ромкину смерть! Значит, Ромка умер из-за меня! Я не спасла его, позволила остаться на мертвом берегу! Зачем я звала его? Зачем заставила обернуться и посмотреть на меня? А вдруг смерть была в моих глазах?
Родители приехали за мной и останутся всего на три дня. Им нужно возвращаться на работу. Весь их короткий отпуск прошел в разъездах и прощании с Ромкой. И к бабуле меня уже не отправят – она уехала к тете Ире, ведь там она сейчас нужнее. Поэтому меня забирают домой, впервые так рано.
Все эти бесконечные три дня бабушка беспрерывно жалуется, ноет и ни на шаг не отпускает папу от себя. Она то и дело находит для него важные, неотложные и «давно ожидавшие его приезда» дела, вроде ремонта выключателя, смены батареек в давным-давно остановившихся часах или перетягивания бельевых веревок на балконе. Будто деда сам не справился бы со всем этим. Но папа молча слушает и с головы до ног облепляется бабушкиными жалобами, упреками, заданиями и поучениями и напоминает мне фонарный столб на остановке, задушенный никому не нужными объявлениями.
Нас с мамой бабушка совсем не замечает – сейчас ее интересует только один собеседник – папа. Но мы не возражаем. Мы просто пережидаем дни до отъезда.
Мама сидит в бабушкиной квартире словно в тюрьме. Уйти на прогулку для нее немыслимо – не прохлаждаться же она сюда приехала! Мама приехала, чтобы пребывать в напряженном ожидании. Словно пионер, она всегда должна быть готова – готова служить бабушке, слушать, не спорить, кивать и молчать – даже в ответ на ее ядовитые упреки. Одним словом, должна выказывать бабушке уважение.
Я вижу, как маме тяжело, как она обижается и злится, как ей хочется поскорее уехать. Но мы почти не разговариваем. Мама молчит и о своем, и даже о нашем общем. О Ромке. А я жду, что она заговорит о нем и все-все расскажет. Скажет, что я ни в чем не виновата. Ни в чем!
И тогда каменная рука наконец разожмет мое сердце. И я буду плакать о моем Ромке – только о нем одном! О нем, а не о том, что я с ним сделала.
Но в нашей семье чувства – личная забота каждого. О них не говорят. Они словно особенно стыдный сор, который ни за что не выносят из избы. Он должен всегда оставаться в твоей личной маленькой и темной избушке без окон и дверей.
Поэтому я жду, когда мама заговорит и этим спасет меня. Я только жду. Я ничего не спрашиваю и ничего не рассказываю – ни о Кольке, ни о Ведьме, ни о Ромке. Как я могу о нем спрашивать, когда я одна виновата во всем?!
Во всем!
Прости меня, Ромка!
Я чувствую, как вина и страх заполняют меня целиком. Их тяжелые ртутные капли ударяются о пустоту внутри меня. Как много и одновременно как мало ее во мне! Или это капли срываются слишком часто?
По ночам я слышу их тяжелый стук, сливающийся со стуком моего сердца.
Холодная стена, шепот, протянутая ко мне рука Ведьмы, Колька на балконе, Ромка на мертвой площади, телеграмма.
Кап-кап-кап-кап.
По утрам мне ненадолго становится легче, кажется, что все это только показалось, что дома все наладится – заживет и забудется, как ссадина на ободранной коленке.
И сны останутся снами. Обыкновенными. Самыми обыкновенными на свете!
И пускай даже Колька на балконе тоже окажется сном, лишь бы вместе со всем, что случилось после.
Перед самым отъездом, пока взрослые толкутся в прихожей, вырывая друг у друга сумки и пакеты, я тихо-тихо спускаюсь вниз (и ни одна ступенька не скрипит на прощание). Я иду к Динарке попрощаться, но даже на секретный стук никто не выходит…
В последние дни я избегала и Динарку, и остальных. Мне вдруг стало нестерпимо тяжело с ними. Устав обсуждать новости последних дней, они вернулись к повседневной жизни без страха и тревог, в свое обычное лето, которое, кажется, никогда не закончится. Они остались друг у друга, а у меня больше не было ни Кольки, ни Ромки, ни меня самой. Забрав что-то у Ведьмы, я словно лишилась части себя – самой живой и светлой части. И когда я заглядываю внутрь, я вижу лишь белую тень, плывущую ко мне из темноты.
Когда мы идем на вокзал, никто не разговаривает. Папа с дедой вдвоем тащат все сумки, и моя коротколапая привычно заваливается на бок и грохочет. Я смотрю по сторонам и запоминаю все – дома, тополя, трещины на асфальте, звуки и запахи. Дома этого не будет. И на миг мне кажется, что всего этого вообще никогда больше не будет.
На станции никого. Пока мы ждем поезда на жарком перроне, деда то и дело оборачивается в сторону свекольной дороги. Ему не терпится уйти. Перепрыгнуть через зубастые стрелки, пробежать мимо печальных коров и оказаться за сетчатой калиткой и забором, увитым хмелем.
Когда он, счастливый, будет сидеть в малиннике, наблюдая за пчелами, мы уже будем далеко. Настолько далеко, что думать о нас уже будет необязательно.