Поезд подъезжает, разгоряченный и хмурый. Он утаскивает наш вагон далеко вперед, и мы бежим следом. Деда отстает на полпути, а папа уже закидывает в тамбур сумки, подсаживает нас с мамой и залезает сам. Поезд трогается.
– С отцом толком не попрощались, – с горечью говорит папа, выглядывая в окно, в котором деду уже не разглядишь.
– Не переживай, – сухо отвечает мама.
Мы одни в купе. Повезло.
Я залезаю на верхнюю полку и смотрю, как следом за мной бегут огромные облака, задевая рыхлыми животами желтые холмы. Нефтекачалки неторопливо клюют землю. Пахнет полынью, пылью и медом.
А далеко-далеко позади деда открывает дверь в зеленый домик с шариками воска на окнах, Женька набивает карманы гороховыми стручками, Динарка стоит по щиколотку в ледяной воде ручья, рассматривает свои пальцы и поеживается от холода, а Колька сидит на незнакомой скамейке возле незнакомого дома и перемешивает в кармане бумажки с нашими именами.
Дорога заканчивается дверью нашей квартиры. Дверь хлопает, ревниво отрезая от меня все, что было за ней.
Дорога заканчивается, но не заканчивается ничто другое.
Днем я слышу в окне Динаркин и Колькин смех, а по ночам ко мне приходит Ведьма. Она появляется из-за шторы, садится на край кровати, наваливается мне на грудь так, что я не могу ни двигаться, ни дышать, ни кричать. Она молчит и только гладит меня по руке, словно хочет успокоить.
Но однажды Ведьма начинает говорить. Она опускает голову мне на грудь и нашептывает новый сон.
А спустя неделю я вижу в окно, как ее путь выстилают еловыми ветками, и она исчезает в черном брюхе автобуса.
Ведьма шепчет, и сны беснуются в моей голове, лица людей вращаются пестрым водоворотом, и рябит в глазах от лживой яркости искусственных цветов.
Что за сила поселилась во мне? Как с ней совладать? Я боюсь засыпать, боюсь увидеть во сне еще кого-то. А если это будет мама, папа, бабуля или Колька?
Дни смешались, время густеет и тянет вниз.
Я не сплю, но сны все равно прорываются. Они показывают мне лица, знакомые и чужие, они изводят меня, хохочут, дергают, заставляют смотреть, узнавать и выбрасывают на поверхность, чтобы прощаться.
Ведьма шепчет. Я провалилась в ее шепот и в свои сны как в прорубь, мгновенно и целиком, и нет сил вынырнуть к свету.
Вот уже несколько дней я жду одного: в нашей притихшей к ночи квартире зазвонит телефон, мама с тревогой взглянет на часы, поднесет трубку к уху и испуганно спросит: «Да?», а спустя мгновение зарыдает в голос. А я не выбегу на этот звук, щурясь от яркого света, не брошусь к маме и не стану спрашивать: «Мамочка, что случилось? Что?»
Я буду неподвижно лежать в постели и слушать, как тяжело ухает в груди сердце. Я буду притворяться спящей до тех пор, пока мама сама не войдет ко мне и, сев на пол возле кровати, не скажет сдавленно и хрипло:
– Доченька, дедушка умер. Нужно ехать. Собирайся.
И тогда я неловко вскочу, изображая испуг от внезапного пробуждения. Я буду щуриться и моргать, непонимающе глядя на маму. И мне обязательно нужно будет заплакать…
Каждый вечер я жду звонка, плача и шагов.
Как же я устала их ждать.