– Потом заберу. Давай рюкзак!
Он снимает с меня рюкзак, и от этого мне становится неуютно, словно я лишилась одежды.
Закрыв машину, Колька быстро возвращается ко мне.
– Ты голодная?
– Не-а.
– Ну тогда пойдем?
– Пошли.
На миг мне кажется, что Колькина рука неловко дернулась, словно предлагая взяться за нее.
Рано, Колька. Не спеши. Дай мне к тебе привыкнуть.
У нас с тобой не было ничего, кроме тех робких детских прикосновений, и я боюсь, что сейчас для них уже слишком поздно.
Рано или поздно… Еще не знаю.
– Ну так куда пойдем? – снова спрашивает Колька, весело глядя на меня.
У него на щеках щетина… Конечно, было бы странным, если бы ее не было. Пятнадцатилетним он казался мне ужасно взрослым, а теперь, когда он действительно вырос, его щетина кажется странной и нелепой, словно она и не его вовсе.
– К нашему дому… Только давай мимо парка?
– Как скажешь.
Мы идем по той самой улице, по которой почти ежедневно ходили много лет, но я совсем ее не узнаю. Она обросла магазинчиками с пестрыми аляповатыми вывесками и пластиковыми окнами.
– А где кулинария? Она же где-то здесь была.
– Да снесли давно.
– А это бабушкина школа? – неуверенно спрашиваю я, вглядываясь в серое кирпичное здание с другой стороны дороги.
– Конечно! Разве она изменилась?
– Еще как…
Я не сразу понимаю, что именно не так: нигде нет старых деревьев! Словно все эти годы кто-то воевал с тополями и наконец одержал над ними победу.
Но чем дальше мы уходим от вокзала, тем больше я начинаю узнавать. Торговая пестрота гаснет, и вместо нее зажигаются белые огоньки знакомых двухэтажных домов. При виде их сердце начинает стучать часто-часто, словно я встречаю старых друзей.
А потом впереди показывается длинный зеленый забор, и с угла улицы – знакомые ворота парка, как и прежде распахнутые настежь.
– Зайти хочешь? – осторожно спрашивает Колька.
Только услышав его, я вдруг понимаю, что мы давно уже молчим.
Я киваю – кажется, я разучилась говорить, и мы входим в парк.
Огромные тополя, последние из сохранившихся, словно редкие звери в зоопарке, наперебой шумят что-то свое, но я не могу разобрать ни слова. Не отрываясь, я смотрю в бесстрастное лицо одинокого серебряного солдата, замершего возле Вечного огня.
– А женщина с ребенком где?
– Какая женщина?
– Ну, помнишь, за спиной у него была женщина с ребенком на руках?
– Не-а, не помню. Мне кажется, он всегда был один.
– Не может быть. Я точно знаю!
– Ну, может, и были, какая разница?
Еще какая! Я должна понять: есть ли в том, что все это время хранила моя память, хоть капля правды? Или все мои воспоминания – лишь выдумки слишком разыгравшегося детского воображения? За этими ответами я и приехала сюда.
Я всматриваюсь в пустоту над кронами тополей.
– А колесо? Давно его нет?
– У-у-у-у, сто лет уже, как разобрали.
– Почему?
Колька молчит, явно подбирая слова, и наконец говорит:
– Да вроде как кто-то с него сорвался… Полезли и…
– Как мы тогда, да? – перебиваю его я.
– Ну да. Малолетки какие-то…
Малолетки. Мы и были этими малолетками, просто нам тогда повезло.
– Неужели совсем ничего не осталось?
– Может, что-то и осталось, хотя металл точно весь растащили. Тут с этим быстро. Да и видишь, как все заросло? Настоящий лес.
От площадки возле серебряного солдата, как и прежде, расходятся заросшие травой дорожки, но теперь они упираются в густые заросли акаций.
Я мечтала увидеть наше колесо. Все эти годы в моих мыслях оно стояло в парке, такое же неподвижное и мрачное, как в детстве, но оно было, потому что без него исчезла бы и часть нашего последнего лета.
– Пойдем отсюда, – прошу я и быстро иду к выходу.
– Ну чего ты? – спрашивает Колька, догнав меня за воротами.
В ответ я лишь пожимаю плечами:
– Не знаю. Все так изменилось…
– Конечно, столько лет прошло.
Да, прошло много лет. Но поможет ли мне все это время отделить истину от фантазий?
Мы молча идем вдоль забора парка, в детстве казавшегося бесконечным. Я не знаю, о чем говорить. У меня слишком много вопросов к Кольке, но все они для другого настроения и места.
– А стадион тоже теперь заброшен?
– Не, там каждую неделю футбол. Местные играют. Дети тренируются. Пойдем, сама посмотришь!
Но смотреть не на что. Ворот, на которых так любила кататься Женька, больше нет. Турников, где Колька висел вниз головой, – тоже. Вместо старых скамеек для болельщиков, по которым мы бегали, играя в догонялки, – новые ярко-оранжевые кресла.
И поле. Раньше на нем рос белый клевер, а в центре у ворот зияли никогда не зарастающие проплешины. Теперь поле застелено чем-то идеально ровным и зеленым.
Ничего не осталось, поэтому я отхожу от ворот и поворачиваюсь к стадиону спиной.
– Я хочу сходить на дачу.
– Да зачем?
– Как зачем? Хочу увидеть, что стало с дедушкиным садом.
– Нет там ничего больше, – тихо говорит Колька.
– Как это – ничего? Как это может быть? Там же всегда были дачи!
– Были, а теперь нет.