– Яко мелешь, старая! – прикрикнул хозяин дома. – Хороводы во славу солнца водят, не морока. Знак, дань и блажь солнцу хоровод, бесов им не велелепють – гонють и заточають.
– Вот значит как, – промычал Игорь.
Носатов покосился на него.
– На какой-то древнеславянский диалект похоже, нам на филологическом преподавали, – пояснил Корзухин. – Говорит, хороводами чертей изгоняют и заключают, а не восхваляют. Хоровод – знак солнца и ритуал в его славу, а не во славу тьмы.
– Язычники что ли? – спросил доктор.
Игорь пожал плечами.
– Не узреть вам пирамид, – сказал старик. – Заплутаете и сгинете. Ядью упырьей обернётесь.
– Говорит, едой для вампира…
– Да понял я, – отмахнулся Носатов. – Куда идти?
– Пещера по-над опушкой у стези. От ей добро верст напрямки чащобой.
– Где-то рядом с тропинкой будет пещера, а от неё нужно идти километров пять вглубь леса, – перевёл Корзухин.
– Потщись живот варовати, – сказал старик и поклонился Валентину Сергеевичу.
– Выжить постарайся, – пояснил Игорь.
Тропинка вывела от дома к обрывистому холму, на вершине которого начинался лес. Обрыв серел посреди снега камнем. Кое-где склон казался более покатым и прикрывался снегом. В других местах на нём можно было заметить корни деревьев или невысокую засохшую поросль. Наконец впереди показался чернеющий провал пещеры.
Дорожка шла дальше, но рядом со входом в грот можно было заметить выдолбленную в камне и ведущую наверх к лесу лестницу.
Забраться по ней оказалось нетрудно, хотя размеры ступенек вызывали опасения. Никто не поскользнулся и не сорвался вниз. Наверху холма располагался подозрительно тихий лес. Деревья торчали из вздутого снежного покрывала словно щетинки из расчёски.
Валентин Сергеевич вздохнул и начал готовить лыжи.
– А я вот тишину люблю, – сказал Игорь, опережая противоположные слова доктора. – Мы же все к ней стремимся. Она и наступит, когда сделаем все дела и позаботимся обо всех. Так звучит покой.
– И упокой, – отстоял свою точку зрения Носатов.
– Вечно вы всё драматизируете, – отмахнулся Игорь, продевая запястья в темляки лыжных палок. – Можно же на жизнь смотреть и с хорошей стороны.
– Если веришь в плохое, потом не разочаровываешься и радуешься чаще, – сказал доктор. – А от постоянной радости всегда одни слёзы. Разве не так?
– А вы радуйтесь без ожиданий, – сказала проезжающая мимо Рита.
– Чему радоваться-то?
– Да хотя бы тому, что на лыжах ехать можете, – крикнула Рита, оборачиваясь. – Однажды это станет не по силам, а в воспоминаниях будут одни тучки.
Носатов задумался. Действительно ли он правильно жил? Вот совсем молодая девчонка, а задумывалась о таком, что ему и в голову не приходило. Может, к таким мыслям её раньше времени подвела смертельная болезнь? Научила счастью от самого существования? Да она и не жила уже – погибла, стала пиявицей. И всё же жизни в ней осталось будто больше, чем в нём самом. Доктору вдруг стало невыносимо тоскливо от осознания, что в свои годы он так и не познакомился с собой, не выяснил, чего действительно ему хотелось и куда ему следовало стремиться. Обычно как-то всё по течению шло. Но куда? Если бы не эти приключения с вампирами, чем бы он занимался?
Мимо проносились стволы деревьев и торчащие из снега верхушки кустарников. Спуски сменяли подъёмы, а впереди совсем не было видно просветов – лишь очередные деревья, новые кустарники, да подъёмы со спусками. Одно и то же между началом и концом путешествия.
Корзухин уставал от однообразия картины, ловя себя на мысли, что доктор в чём-то прав. Объективно радоваться было нечему. Возможность делать то, что он делал, его не вдохновляла. Он вообще не хотел этим заниматься – бороться с древним злом, помогать вампиру, жертвовать своей жизнью, любовью. Игорь подумал о Веронике, которая сейчас неизвестно чем была занята. Валерка предупреждал, что за ней следили и не стоило появляться рядом, даже по работе. А если ей нужна помощь? Кто помог бы ей? А самому Игорю? Вдруг выяснилось, что, несмотря на свою открытость и готовность выручать, Корзухин становился более одиноким. Он не просто жил ради других, а терял себя самого.
Рита катилась вперёд, поначалу отдаваясь моменту, но со временем начала подмечать неудобства. Эта вечно норовящая спасть одежда, снег, липший к лыжам, проваливающиеся в пустоты палки. Она, брошенная всеми несчастная школьница, изначально была обречена умереть и умерла. А имела возможность наблюдать происходящее дальше благодаря древнему вампирскому проклятью, которое может вообще хуже самой смерти. Её тело было смертно, а теперь погибала душа – каждое новое полнолуние выжигало её всё больше. Скоро так от неё вообще могло ничего не остаться кроме непреодолимых инстинктов хищника.
Один Валерка Лагунов не размышлял о собственной жизни. Думать мешал назойливый писк, точно кто-то включил телевизор в холодной комнате, и его кинескоп загудел, прогреваясь и вспыхивая бледным пятном посередине. Звук был то сильнее, то слабее и будто шёл откуда-то справа. Он всегда оставался с одной стороны.