Зазвучали струнные, мягко и медленно, ноты весело перетекали по гальке, звуки оркестра превратились в пение птиц на берегу: соловьев, перепелок и кукушек.
Казалось, золотые солнечные лучи отражаются в реке, блестящая серебряная рыбка устремляется к морю под поверхностью воды.
Тишина.
Северин нежно коснулся ее руки чуть выше локтя. Кати открыла глаза.
Посмотрела на Северина, который улыбался ей, но не произносил ни слова. У него в голове продолжала играть музыка.
– Я не понимаю, что это значит, – нарушила молчание Кати.
– Это вторая часть, «Сцена у ручья».
– А, ладно.
– Ты видела его? Журчащий ручей?
– Я же стояла с закрытыми глазами.
– На черном экране за закрытыми веками?
– Эмм, нет. – Она протянула ему CD-плеер и наушники. – Почему у тебя сейчас такой разочарованный вид?
Северин провел рукой по волосам.
– Знаешь, когда я слушаю классическую музыку – я имею в виду осознанно, в филармонии, например, – то закрываю глаза, и каждая нота словно превращается в мазок кисти. Так постепенно возникает целая картина. Шестая симфония Бетховена – моя любимая симфония, моя любимая картина. Это единственное музыкальное произведение, которое вызывает у меня ощущение, что оно написано специально для меня.
– У меня так с Bitter Sweet Symphony группы The Verve.
Северин толком не слушал ее, а раскинул руки в стороны, будто заключал в рамку изгиб реки, как произведение искусства в музее.
– Вот что я вижу, слушая «Пасторальную симфонию». Каждый раз.
– Ты всегда видишь изгиб реки?
Он решительно покачал головой.
– Нет, я вижу конкретно этот изгиб реки, это место. Эти старые деревья, эти разросшиеся кусты, эту деревянную скамейку, эту заброшенную ферму позади – все именно так. И это при том, что я никогда здесь раньше не бывал.
– Ты меня разыгрываешь, да? – Однако по его лицу Кати видела, что это не так.
– Я не поверил собственным глазам, когда вдруг оказался здесь.
– А я испортила тебе картину. Вот почему ты закричал. Извини, но я же не могла этого знать.
И вновь он мотнул головой, на этот раз еще резче. Затем Северин повернулся к Кати, заглянул ей в глаза и внезапно полностью успокоился.
– «Пасторальная симфония» – единственное музыкальное произведение, от образа которого у меня складывалось впечатление, что для его совершенства не хватает чего-то важного. Не просто какого-то элемента, а центрального.
– Ты нашел его?
– Да. – Голос Северина стал очень ласковым.
– И что же это? – Мягко журчащая вода, деревья и кусты – все вокруг неожиданно показалось Кати нереальным.
– Ты! – просиял Северин. – С тобой картина вдруг стала идеальной.
У Кати раскрылся рот.
– Я? Но… что это значит?
– Судьба нарисовала в мире стрелку, указывающую на тебя. Большую стрелку, мигающую всеми цветами. Я только не знаю почему. – Кати уже собиралась что-то ответить, но Северин ее опередил: – Знаю, ты не веришь в судьбу. Но как могло случиться, что через день я столкнулся с тобой в городе? Как могло случиться, что я снова впервые настроил пианино в твоем родном городке? Или что в том доме кто-то знал дорогу к тебе? – Северин подошел к сверкающему руслу реки. – Может быть, ты тот человек, который укажет мне путь в будущее, а может, это я должен помочь тебе найти дорогу. Я не знаю, ведь я никогда не испытывал ничего подобного. – Его голос зазвучал тонко, как лист бумаги. – Надеюсь, теперь ты не считаешь меня совсем уж сумасшедшим.
– Мы только что ходили в супермаркет с самым прожорливым в мире лосем, так что, по-моему, понятие «сумасшедший» осталось далеко позади. – Кати опустилась на колени и погрузила руки в сверкающую воду. От холода ей сразу стало лучше. – Но да, это звучит как сумасшествие. Полное сумасшествие. – Она вытащила руки и встряхнула их, чтобы высушить. – Если я действительно твоя судьба, то мне очень жаль. Потому что судьба иногда бывает бременем.
– Но ведь не обязательно! Она может быть и полной противоположностью.
Кати прикусила верхнюю губу.
– Думаю, теперь тебе стоит пойти со мной. – Она отвязала Харальда, который совсем не желал, чтобы его отвязывали, и не двигался с места. – Пошли, для тебя будет попкорн. Вкусный. Ну, наверное.
Харальд лениво зашевелился и издал один из своих звонких ревов. Благодаря длинным ногам казалось, что старый лось вышагивает на высоких каблуках. Кати протянула Северину раскрытую ладонь.
– Дай мне плеер. По дороге еще раз послушаю реку Бетховена.
На потрескавшемся асфальте перед кинотеатром выросли сорняки, преимущественно мать-и-мачеха и одуванчики. Над входной дверью, запертой на тяжелую цепь, висела большая покосившаяся вывеска с желтой подсветкой: «Кинотеатр Вальдштайн». В больших стеклянных рамах виднелись пожелтевшие киноафиши. Пауки уже оплели их паутиной, словно террариумы. Тем не менее вид выкрашенного в небесно-голубой цвет двухэтажного здания вызывал желание зайти. Даже в таком запущенном состоянии сохранились остатки магии, которую когда-то излучало это ностальгическое место, полное движущихся изображений.
– Просто следуй за Харальдом, – сказала Кати. – Он хорошо знает дорогу.
