– Только сутки, – наконец сухо сказал он. – Если ты не права и во всем замешан Деванширский, ему не жить. Вытяни из него все. Мое слабое место – Изабель, а его – ты. Ты единственная, кому он скажет правду.
Я покачала головой.
– Это будет непросто. Он мне больше не доверяет.
– Так заставь его, – процедил Кристиан. – Залезь к нему в голову, покопайся у него в мозгах, заставь его открыться, сделай с ним то же, что он сделал с тобой. Всего, что у него есть, он достиг с помощью манипуляций и уверен, что его никто не переиграет. Убеди его, что он ошибается. Покажи ему, что это не так.
Лучше дня, когда миссис Харрис радостно сообщила Андрею, что его болезнь наконец сдалась и у него началась ремиссия, он запомнил только День парада планет. Утром шестого кэлона, когда он наблюдал за легендарным выравниванием всех десяти планет Валааатской системы, Лаим Хейзер прибыл в резиденцию, чтобы сообщить о том, что миротворцы Диспенсеров схватили Нейка Брея. Он говорил об этом так, будто герцог уже был мертв.
– Они взяли его, сынок, – коротко сказал Лаим Хейзер, по-отечески положив руки Андрею на плечи. – Мы догадывались, что переговоры с Бернатти на их территории – уловка, и все же пошли на риск. Это был выбор Нейка, но нам стоило все предвидеть. Люди Джорджианы взяли его сразу, как только его корабль сел на Калдоне.
Андрей смотрел на Лаима без какого-либо выражения. Слова мужчины сливались со штормовым шумом волн и казались ему такими же далекими, как слабый вой ветра за окном или шипение морской пены.
– Как давно? – спросил Андрей.
– Мы заподозрили неладное около трех часов назад, когда Брей не вышел на связь по прибытии. Мы связались с Бернатти, и все подтвердилось. Вряд ли сейчас уже можно что-либо сделать. Мне очень жаль.
Андрею было совершенно не ясно, о какой жалости говорил мистер Хейзер. За три часа, вместо того чтобы выражать ему свое сочувствие, Лаим, как и другие приближенные Брея, мог сделать кучу вещей, чтобы это предотвратить. Они могли связаться с Адлербергами и заставить их отправить своих людей в Шариатскую систему, могли перехватить корабль с Нейком в пути, могли выставить ультиматум Бернатти. Они могли сделать что угодно, но не сделали ничего, а сейчас уже было слишком поздно. Миротворцы Диспенсеров схватили Брея без ведома Конгресса и решения суда. Джорджиана действовала подло, но смело, ловко и решительно, наплевав на закон и условности, а Хейзеры, как и прочие приближенные Брея, были слишком чопорны, слишком прямолинейны и неповоротливы. Они все еще пытались играть по правилам, которые уже давно никто не соблюдал. Именно это всегда так бесило Брея. Андрей все чаще думал о том, что он и герцог были единственными, кто понимал, что они проигрывают войну, которая еще даже не началась.
– Что будет дальше? – спросил Андрей. – Что нужно Джорджиане? Его голова?
– Она бы, безусловно, этого хотела. Но без решения Верховного суда казнь Нейка будет расцениваться как самосуд и убийство. Не думаю, что Джорджиана пойдет на это. Куда вероятнее, что она заточила Брея на Тэросе, это практически равносильно смерти. Нам туда не добраться. – Лаим посмотрел на него с невысказанной скорбью и отеческой теплотой. – Но что бы ни случилось с Бреем, мой мальчик, мы тебя не оставим. Точно так же, как и его дело. Мы пойдем до конца. Нейк предвидел это и поручил мне позаботиться о тебе…
– Благодарю вас, мистер Хейзер, – холодно перебил Андрей, – но, при всем уважении, вы, должно быть, что-то путаете. Теперь это моя задача – заботиться о вас. Вам стоит сообщить обо всем семье. Я попрошу, чтобы вам подготовили корабль.
Он отдал все распоряжения Лее и направился в свои покои, оставив в холле растерянного Лаима Хейзера.
Свобода. Она ощущалась как глоток свежего воздуха и внезапно обрушившаяся пустота. Андрей наконец-то был свободен от Нейка Брея, его пристального контроля, требований, премерзкого нрава, своего долга перед ним. Он так давно мечтал об этом, что теперь уже и не мог вспомнить, в какой момент его любопытство, интерес и неизвестно откуда взявшееся уважение и привязанность к опекуну перевесили все остальное. Все детство Андрей ненавидел Нейка Брея всей душой, а теперь, вероятно навсегда избавившись от него, не чувствовал ничего, кроме вины, страха и щемящего опустошения. Возможно, потому, что сам он уже давно не был ребенком.
