Нейк Брей всегда заставлял его присутствовать на всех собраниях повстанцев, даже когда Андрей едва мог встать с кровати. Герцог приходил за ним лично, вместе с Леей помогал ему подняться, переодеться и добраться до кабинета. Забившись в самый темный угол, Андрей сидел все собрания от начала и до конца, даже если они затягивались на несколько часов. Нейк Брей заставлял его слушать и запоминать все, что говорил каждый из присутствующих, наблюдать за ними, будто Андрей был его личным секретарем, а после каждой встречи делать детальный отчет.
Андрею едва исполнилось четырнадцать, когда Нейк Брей впервые обратился к нему на совете.
– А ты что думаешь? – вдруг спросил он через весь зал. Речь шла о возможном сотрудничестве с Морено и транспортном транзите через их земли.
Андрей растерялся и потому с ходу выдал то, что думал:
– Они ненадежны, но лучших предложений у нас нет. Я считаю, нам следует согласиться.
– Значит, так и поступим, – сказал Нейк и объявил вопрос решенным.
С того дня он всегда спрашивал мнение Андрея, а когда был с ним не согласен – вынуждал аргументировать свою точку зрения перед всем советом. Поначалу Андрей чувствовал себя неловко и унизительно, замечая скептические, пренебрежительные взгляды собравшихся, но со временем научился не только игнорировать их, но и отстаивать свою позицию. Спустя несколько таких собраний он с удивлением заметил, что тех, кто с интересом прислушивался к его словам, стало значительно больше.
– Кажется, я успел пропустить, когда наши встречи стали яслями! – недовольно пробурчал Роберт Адлерберг на одном из таких собраний, когда Андрей впервые осмелился вступить с ним в спор. – Ты не предупреждал, что следует брать с собой детей, Нейк. Как видишь, здесь нет моего Питера.
– Твоего Питера нет здесь потому, что последние полчаса он, как обезумевший сайгайт в брачный сезон, оприходует мисс Багговут в моей гостиной, – устало отозвался Брей без капли смущения. – Если бы ты разул глаза, Роберт, то наверняка бы заметил, что он уже давно не ребенок.
Миссис Багговут, взвизгнув, стрелой вылетела из кабинета на поиски дочери, Адлерберг посерел, а Андрей почувствовал, как от непонятно откуда взявшегося стыда к его щекам хлынула кровь. Зато с тех пор ни Роберт, ни кто-либо еще ни разу не высказали и слова против его присутствия на совете.
Помимо всего прочего Нейк Брей оставался единственным, кто предпочитал игнорировать прогрессирующую болезнь Андрея и упорно продолжал верить, что рано или поздно тот поправится. Поэтому как только миссис Харрис радостно объявила о ремиссии, Нейк Брей лишь сдержанно кивнул. Словно это было не чудо, а часть его плана. Это случилось, когда Андрею исполнилось пятнадцать.
С тех пор герцог не только еще больше увеличил его учебную нагрузку, но и ввел ежедневные физические тренировки. Чаще всего он занимался с Андреем лично – заставлял его вставать за час до рассвета, пробегать не менее трех миль вдоль побережья, а потом изнурял его двухчасовыми боевыми спаррингами, пока Андрей, весь мокрый, красный и с десяток раз позорно поверженный, не уползал в душ. Поначалу он был уверен, что через тренировки Нейк Брей наконец нашел законный способ его лупить, но со временем заметил, как вдруг стало меняться его тело, и начал отдаваться им с куда большим рвением.
За год Андрей вытянулся на две головы, перегнал Алика и почти догнал двухметрового Питера, на что миссис Харрис с удовлетворением заметила, что если раньше все физические ресурсы его организма тратились лишь на борьбу с болезнью, то теперь тот наконец-то «забрал» свое. Руки и грудь Андрея обросли мышцами, а волосы вернули свой природный смольно-черный оттенок. Единственным напоминанием о минувшей болезни и пережитой боли были его глаза. Естественный пигмент в них так и не восстановился, а потому вместо темно-зеленых, как у его матери, они так и остались ядовито-изумрудными. При ярком свете они и вовсе казались почти салатовыми, словно Андрей вылил себе в зрачки один из экспериментальных ядовитых реагентов миссис Харрис.
К шестнадцатилетию Андрей изменился так, что даже у Питера не поворачивался язык называть его ни дохляком, ни заморышем. Нейк Брей полностью посвятил его в дела, и ни на советах, ни в управлении землями, которые доверил ему герцог, Андрей больше не чувствовал себя самозванцем. Нейк сделал его своей правой рукой, и если в детстве Андрей бы из вредности пошел ему наперекор, лишь бы насолить, то теперь он как губка впитывал все, что говорил ему опекун. Он все еще злился на Брея – за жесткость и холодность, за одиночество в первый год жизни на Кальсионе, за злосчастную сделку, что тот вынудил его заключить, но должен был признать – человека умнее он еще не встречал.
Нейк Брей был гениальным стратегом. Он предвидел все – даже свою возможную смерть, а потому время от времени повторял:
– Когда Диспенсеры возьмут меня, ты будешь готов.
