— Я хочу… — снова попытался он, но голос дрогнул. Его дыхание участилось. Лоб вспотел.
Эльвира не отступала. Она чувствовала — он колеблется. Она тянулась к этому моменту, как к последнему шансу.
Он закрыл глаза. В голове всплывали образы. Старик, привёзший их в крепость. Следы побоев. Кровь на стене в покоях. Орк корчится в предсмертной агонии в траве. Бойня орков и эльфов в лагере. Раскалённый клинок тянется к его рту. Это их мир? Таким они его видят?
Он открыл глаза.
— Я не знаю, чего хочу, — сказал он. — Но я точно знаю, чего не хочу. Я не хочу быть тем, кто причиняет страдания тысячам.
Пауза.
Что-то внутри Эльвиры лопнуло. Взгляд стал стеклянным. Лицо — искажённым.
— Ты… жалкий… — процедила она сквозь зубы. Её руки вдруг схватили его за плечи. Мёртвая хватка. Пальцы вонзились в ткань футболки.
Артём вздрогнул, попытался вывернуться, но она была сильнее, чем выглядела. Сильнее, чем он ожидал.
— Труууус… — её голос изменился. Резкий, искажённый злостью.
— Я уже не один десяток лет терплю свою ублюдскую семейку… — она говорила резко, с отрывистыми вдохами. — Помолвки, интриги, издевательства… Я была куклой! Монетой! Никем!
Он снова попытался вывернуться, но она рывком потянула его за волосы. Голова откинулась. Он охнул.
— А теперь, когда я так близка к свободе — ты⁈ Ты посмеешь всё испортить⁈
Он почувствовал, как к его шее прижалось что-то холодное. Острое. Сталь. Лезвие.
Всё внутри застыло. Воздух — как камень. Сердце — будто провалилось куда-то в живот. Он не мог вдохнуть.
— Не хочешь быть миссией? — прошептала она, склонившись к его уху. — Станешь мучеником.
И тут — резкий стук в дверь. Грубый голос:
— Княжна! Ваш брат! Он вернулся!
Эльвира застыла. Лезвие слегка отдалилось от кожи. Пальцы дрогнули. Артём почувствовал, как по спине прокатилась волна облегчения. Но он не двигался. Не дышал.
Её дыхание сбилось. Щека дрогнула. Под подбородком — судорожный тик. Губы задрожали.
— Это… похоже… больше не имеет значения… — сказала она. Голос был другим. Потухшим. Сломанным.
Она отпустила парня. Нож звякнул о пол. Легкий звон, который прозвучал громче всего, что происходило за последние минуты.
Она села рядом, молча. Наклонилась, подняла клинок. Вытерла его об край своей накидки. Слеза, тихая и быстрая, скатилась по щеке. Она не вытирала её.
Артём сидел неподвижно. Плечи дрожали. Он чувствовал, как сердце всё ещё не пришло в себя — билось беспорядочно, будто хотело выскочить.
Эльфийка встала. Плавно. Уверенно, несмотря на то, как дрожали её пальцы.
— Знаешь, Артём… — сказала она, подходя к двери. — Лес рубят — щепки летят. Подумай… хочешь ли ты быть щепкой?
Она вышла.
Дверь закрылась.
Повисла тишина.
Не прошло и часа как дверь в комнату снова открылась.
— Вас приказано конвоировать в камеру, — произнёс грубый голос стражника.
Артёма вежливо, но всё же насильно, повели в другое подземелье.
Тёмный влажный подвал. Воздух пропитан затхлостью, плесенью и отходами. Запах показался знакомым, словно Артём вновь вернулся на ту самую заброшку, с которой всё началось.
Скрипучая дверь камеры звякнула, замок щёлкнул. Тюремщик, насвистывая и крутя на пальце связку ключей, удалился прочь из этого зловонного места. Артём, запертый за решёткой, уныло смотрит ему в след.
Помещение, огороженное ржавыми прутьями, было слишком низким, чтобы стоять в полный рост, и слишком тесным, чтобы лечь и вытянуться. Это скорее клетка для собаки, чем для человека. Под потолком виднелась маленькая прямоугольная бойница —, вероятно, местное окно. В него просматривался двор и стрельбище — то самое, на котором утром стоял Артём, испытывая технологии альтернативного будущего.
Вокруг — такие же клетки. В них было не так уж много народа. Видимо, правосудие здесь работает исправно.
Артём сел на пол, облокотился на прутья и глубоко вдохнул. Закашлялся от приступа тошноты — к местному смраду нужно было привыкнуть, прежде чем дышать полной грудью.
— Добро пожаловать… кхе-кхе, — из-за спины из соседней клетки донёсся добродушный старческий голос.
Артём вздрогнул и отпрянул от прутьев. С той стороны на него из тени смотрел пожилой эльф в красном потрёпанном временем балахоне жреца. Ткань покрыта грязью, повсюду порезы, разошедшиеся швы. Цвет только отдалённо напоминает тот лоск каким сверкали жрецы на стрельбище. Под балахоном у него не было никакой одежды. Впалые щёки, костлявые пальцы — всё в нём говорило о крайнем истощении.
— Кто вы? — спросил Артём, усаживаясь так, чтобы видеть собеседника.
