Мир взят в плен зловещим туманом. Всё во власти дымчатого короля. Наглые облака затопили реальность, небо и землю размазали водяным паром.
Впереди восстают из пепла готические миражи, что рисуют украшенные шпилями соборы. Приблизиться к ним невозможно, как ни старайся. Тем более, ни за что не заметишь, как собор расползётся на серые тучи и вновь перевоплотится в нечто завораживающее, близкое и пустое.
Перепачканный плащ, шерстяной шарф на нём, как тигровый питон, голова тоскует по шляпе. Рейн держит путь в неизвестность, хромает, не озираясь, рукой усыпляя боль в груди. Он смело отдаётся на растерзание туману. Пар, кажущийся твёрдым, уже не пугает. Рейну кажется, что за последние сутки он постарел лет на двадцать… А сутки ли?
Полицейский зануда Максвелл плетётся рядом. Чёрная форма седеет от прилипающего тумана, фонарь в руке дрожит от бесполезности. Губы под плотными чёрными усами уже битый час искривлены запуганной злобой.
– Точно ли мы бодрствуем, дружище? – нарушает тишину Максвелл.
– Как бы то ни было, цветным сном я бы это не обозвал, – отвечает Рейн. – От вашего фонаря совсем нет толку, мы только огорчаем туман глупостью.
– Ох… Если ты так умён, Рейн, может, ответишь, куда мы идём?
– Не знаю, как вы… Лично я иду к выходу.
– Выходу?
– Именно. Я желал покинуть Дорогу и сделал для этого всё.
Голос Рейна с трудом выливается из гортани. Полицейский же, напротив, горит детской неуёмностью.
– Господи… Ты хоть что-нибудь объяснишь мне внятно?!
– Я ничего не знаю наверняка… – отмахивается Рейн. – Только то, что сегодняшний день я буду долго пересказывать внукам. Или не расскажу вовсе.
– Ты можешь не дожить до внуков, приятель.
Грунт под ногами то снегом хрустит, то хлюпает болотом. Собственную обувь не разглядеть под обилием пара, доползающего до колен. Горизонт виден лишь в мечтах.
– Сколько вам лет, Максвелл? – внезапно спрашивает Рейн.
– Тебе-то что?
– Кажется, я только сейчас вспомнил… Вы ведь носили эту форму, когда я был совсем юнцом. Я нередко встревал в драки со старшими мальчишками, чаще всего мне крепко доставалось, но в нужную минуту приходили вы и разгоняли хулиганов. Вы всегда протягивали мне руку помощи.
Страх мешает Максвеллу копаться в памяти, только питает раздражение.
– К чему ты говоришь это?
В ответ Рейн лишь загадочно хмыкает.
– Лучше расскажи мне о другом: этот путь когда-нибудь кончится? – басит Максвелл.
– Я сам создал этот путь, – твердит Рейн. – А ещё мгновение назад я надеялся, что со всеми загадками будет покончено…
Четыре ноги продолжают бездумное шествие. Возможно, им суждено навсегда остаться в пасмурной бездне. И никаких тебе видений. Никакой подсказки. Только туман. Но за горой призрачных метаморфоз и пустых воспоминаний таится священная дверь, открыв которую обязательно насладишься свежим ветром, разгоняющим любые сомнения и страхи.
Кена Рейнольдса, более известного под прозвищем Рейн, никогда не интересовало, где сидит фазан. «Гнусная трёхцветная дуга, – негодует Кен по прошествии дождя. – Чем она вообще может радовать?!» Рейн потратил десять лет на жизни незнакомых ему людей, и сейчас пришёл к тем трём цветам, ради мерцания которых все эти жизни расходуются.
Рейн мог бы считать себя хорошим человеком, рукой Бога, которая, стремясь помогать обществу, охраняет источник света в мрачном тоннеле. Но он понимает, что, если бы не примечательный туз в рукаве, из него бы не вышло первоклассного сыщика, отыскавшего не одну пропавшую душу.
Дело в том, что Рейнольдс умеет «читать» людей. Так выходит, что шестое чувство объединяется с третьим ухом, и они вдевятером наполняют голову Рейна видениями. Нет, сперва он ощущает яростную мигрень, затем звучит бесстрастный голос, который вытаскивает из сознания туманные картинки. Никто не знает об удивительном таланте Рейна. Люди приняли бы его за дар или проклятие, Кен же предпочитает сравнивать с умело спрятанной шпаргалкой. Способность эта работает лишь в дождливую пору, и сегодня как раз такой денёк: небо плачет навзрыд, не прерываясь на джаз и бургундское.
Умение Рейнольдса позволяет ему щёлкать дела с задорным треском, но исчезновение Оскара взбивает Кена, как старую подушку. Когда он начинал это дело, жизнь его казалась неприступным замком. Да, кирпич порыхлел от многочисленных пожаров, с потолка, бывало, сыпалась штукатурка, приходилось часто менять лампочки, но это был настоящий замок с подъёмным мостом, величавыми башнями и метким стрелком, забытым у бойницы. Теперь же… Всё, что осталось – обгорелый остов, жонглирующий пахучим дымком.
Со временем Кен понимает, что бессилен. То, что охватывает разум сыщика, нельзя назвать слепой одержимостью. Это что-то вроде визжащего от натуги чувства долга, окольцованного попытками держать себя в руках, и последнее ему пока что удаётся.
Рейну надоело глядеть в пустой блокнот, и одинокие стены всё не дарят тепло. Проглотив немного зубной пасты и побрившись, он выбирается на улицу. Этим днём сыщик навязывает себе необходимость отдыха от работы.
