Я отвернулась. Знаю, нужно было к ним подбежать. Но я отвернулась. То не был осознанный выбор. Ужас напоминал электрический разряд – он прокатился по телу, заставил умчаться во тьму. Вокруг непрерывно кричали. Я бежала со всех ног. Бежала к Дому народных собраний. Он все еще был залит светом и казался единственным убежищем от тьмы, выстрелов и криков. Мне казалось, что на свету будет не так опасно.
Но я ошиблась. От здания отделилась еще одна группа военных. Они стреляли. Я слышала, как рядом насекомыми жужжат пули. Узнала стоявшую рядом девушку – из другого пекинского университета, – мельком увидела ее лицо, а потом снова хлопок, и уже уголком глаза я заметила, что оно залито кровью. Двигаться дальше мне вдруг стало не по силам, я опустилась на одно колено. Налетчиков я потеряла из виду уже давно – или несколько минут назад, это не имело значения. Я осталась одна. Осталась одна среди ужаса и смерти.
Я осела на землю, объятая страхом. Потом попыталась снова встать на ноги, но мимо неслись люди, меня ударили в живот – то ли солдат, то ли исступленный студент, не знаю. Я извивалась, пытаясь вдохнуть, и только этот удар вернул меня к жизни – звуки и крики, доносившиеся из тьмы, снова вплыли в сознание, и я почувствовала на лице теплые струйки слез. У меня было одно исступленное желание: остаться в живых. На час, на день, на неделю. Остаться в живых. Любой ценой.
После этого я поднялась и устремилась во тьму – только теперь земля будто трескалась и разверзалась у меня под ногами, по ней катилась волна мощного гула, сотрясая тело и разрывая слух. В темноте я услышала голос – отчаянный, гневный, беспомощный:
– Танки давят людей, танки давят людей!
Прозвучало это как откровение, как будто, услышав эти слова, кто-то опомнится и положит конец этому ужасу. Кричавшего я так и не увидела. Едва голос смолк, танк загромыхал прямо у меня за спиной, покрывая все остальные звуки. Мир будто бы раскололся надвое. Я, не выдержав, оглянулась. Танк двигался совсем близко, но в другом направлении, и когда он исчез во тьме, оставив позади эхо низкого рокота, я на долю секунды увидела, как под гусеницами мелькнуло голубое платье.
Я качнулась вперед, легкие молили о воздухе. Никогда еще я не испытывала такого ужаса, но одновременно внутри нарастало желание лечь, соскользнуть во тьму. Я слышала собственный крик, но заставляла себя двигаться вперед в бескрайней тьме. Увидела еще какую-то вспышку света, устремилась к ней. По лицу текли слезы.
Я добралась до северной части площади. Там стояла палатка. Это была палатка первой помощи, где работали студенты Объединенного медицинского колледжа Пекина. Не знаю, на какое спасение я рассчитывала. Наверное, в критические моменты всем нам начинает казаться: существуют люди, точно знающие, что теперь делать. Люди, которые действуют спокойно и методично, которые привыкли не терять голову в самой безвыходной ситуации и способны убедить тебя в том, что ты обязательно переживешь этот ужас, что все будет хорошо.
Молодой человек – один из работавших в палатке – был именно такого сорта. Меня всю трясло.
– Как дела? – спросил он негромко.
– Нормально.
Он окинул меня взглядом. Дотронулся пальцами до лба.
– Да, нормально. Можешь побыть тут немного?
– Да-да! – выдохнула я с облегчением.
– Посидишь вон там с моим другом?
В первый момент его просьба меня озадачила. Я непонимающе кивнула.
Он отвел меня к койке сзади – там лежал молодой человек, весь обмотанный бинтами, кровь от ран запятнала их белизну. Ему прострелили голову сбоку.
Я посмотрела на студента-медика, который подвел меня к нему. Хотела что-то сказать, но слов не было.
Он перехватил мой взгляд. Заговорил совсем тихо.
– Мы ничего не можем сделать, у нас нет ни плазмы, ни лекарств, – произнес он, будто бы извиняясь. – Можешь просто побыть с ним немного?
Я опять кивнула.
Я не умела ухаживать за больными. Да, заботилась о бабушке, пока она болела. А за много лет до того мама время от времени просила меня перепеленать братишку. Но я каждый раз чувствовала, что плохо понимаю, что делаю. Не было у меня к этому природных склонностей. Но сейчас мне совсем не хотелось отсюда уходить, чтобы снова оказаться лицом к лицу с творившимся на площади. И я осталась. Посмотрела на неподвижно лежавшего студента. Половина лица у него была перебинтована, виден был только один глаз, в нем то вспыхивало, то гасло сознание. Мне этот раненый казался не вполне человеком.
– Пожалуйста, – произнес он хриплым шепотом, захлебываясь кровью.
Я пыталась вызвать в себе сострадание, но вызвала одну только панику. И уже жалела обо всем – что пришла сюда, что присоединилась к протестам. Могла же остаться дома! Я страшно устала.
– Пожалуйста!
– Что пожалуйста? – прошептала я.
– Позовите, пожалуйста, мою маму. – Опять тот же захлебывающийся шепот.
Первый порыв был – сказать, что времени нет, что она не здесь, но что-то меня остановило.
– Сейчас, – сказала я.
Дрожь его поутихла.
А потом – единственный вопрос:
– Мама, ты здесь?
