Когда дошло до дела, выяснилось, что сбежать из квартиры очень легко. Меня весь день подташнивало. В желудке колыхался странный скользкий страх. Когда настали вечер и комендантский час, все в нашей квартире казалось на удивление обычным. Бабуля сидела в кресле и возилась со своими поделками. Мама была на кухне, в большую комнату полз пар из кипящих кастрюль, у нас от него блестели лица. Брат хихикал и рыгал, уйдя в свой отдельный личный мир. Я выскользнула наружу, стук сердца так и норовил меня выдать – оно грохотало в тишине. Вышла за главные ворота – пригнувшись, подавшись вперед. В прохладных сумерках проступал силуэт полицейского, дежурившего в будке, – нечеткий очерк тела, склоненная голова; я услышала, как он негромко похрапывает.
Пошла в другую сторону. Подумала, может, остальные не явятся, передумают, но уже на подходе разглядела пять фигур, прижавшихся к шершавой облупленной стене, скрючившихся во мраке. Пришли все. И в этот момент для меня что-то переменилось. Страх, разумеется, никуда не делся, но в горле встал комок. Я почувствовала в глазах тепло и жар подступающих слез. Это мои друзья. Единственные, которые у меня есть. И меня вдруг обуяла решимость. Неважно, что произойдет, с чем нам предстоит столкнуться, – главное, мы будем вместе.
Я подошла ближе. Спустилась ночь. Каждый крепко стиснул мою руку. На лицах читалась торжественность, на миг друзья стали детьми, такими же, как я, – но тут надвинулись тени, заслонили их черты, и в одно мгновение они предстали передо мною взрослыми людьми из будущего: Чжен – адвокат, защищает нищего бродягу, обвиненного в краже, Цзянь – архитектор, проектирующий невообразимый небоскреб, А-Лам – член совета попечителей знаменитого на весь мир оркестра. Разумеется, увидеть это в тот момент я никак не могла. Знание о том, кем станут эти дети, просочилось в воспоминания о том, кем они были раньше. Тем не менее, стоя в тот вечер рядом со своими друзьями, я почувствовала небывалое слияние прошлого и будущего. Что, наверное, по сути, означает одно: настоящее.
Даже Фань ласково взял меня за руку. В моих воспоминаниях это единственный раз, когда он не пускал слюни, не хихикал и не ревел. Вряд ли он понимал, что происходит; собственно, не понимал никто из нас, а уж он и подавно. А я подумала, как некрасиво с ним себя вела, какое – в дальних закоулках мыслей – он у меня вызывал отвращение, и второй раз за вечер глаза защипало от слез.
Кажется, и других обуревали похожие чувства. Знаю одно: мы почти не переговаривались. Раньше, когда мы встречались, всегда были смех, перешучивание, вопли, иногда плач – но в этот раз все свелось к нескольким словам. Мы просто двинулись в путь, перебежали через проспект, нырнули в проулок. Не останавливались. Миновали квартал, где играли в «Тинь-тинь помидор». Прошли мимо большого парка, где нас маленькими качали на качелях. Высокие деревья, кроны которых раскинулись над детской площадкой, сейчас казались зловещими, угрожающими. К ночи похолодало. Но мы не останавливались.
Шли и шли, пока не разболелись ноги. Отнюдь не прямым путем. Время от времени темноту рассекал длинный оранжевый луч, мы видели силуэты солдат, сгрудившихся в будке посреди улицы, – и тогда сворачивали, ныряли в проулок, а потом продвигались дальше.
В какой-то момент мы перестали понимать, куда это – «дальше». У Цзиня дома была карта, он запомнил маршрут, но все эти неожиданные повороты явно сбили его с толку, и он то и дело начинал что-то бормотать себе под нос. Говорить не хотелось. Не хотелось высказывать вслух безнадежность, нараставшую внутри. Здания стали казаться длиннее прежнего, улицы темнее, бесконечнее. Из света был лишь свет звезд. В нем мы казались себе совсем крошечными; никогда еще я с такой остротой не ощущала собственную малость. Но мы двигались дальше. И, как мне кажется, все сознавали одно и то же: дорогу обратно нам теперь не найти ни за что. Вот только отчаиваться вслух не хотел никто. Пока Фань, пыхтя, наконец не высказался, причем совсем незамысловато.
– Я есть хочу. И писать! – выпалил он.
Чжен ласково опустил руку ему на плечо.
– Скоро все будет, дружище, – пробормотал он.
Фань ушел в себя, опустил дряблый подбородок на грудь, потер глаза, до определенной степени удовлетворившись, потому что Чжена он обожал сильнее всех на свете и всегда приходил в восторг, когда старший товарищ обращал на него внимание и был добр.
А мы, все остальные, почувствовали пустоту слов Чжена. Тем не менее не стали останавливаться. Ноги у меня уже не ныли, а болели; их подгрызала усталость. Ступни онемели. Хотелось закричать, заплакать – такое я испытывала только совсем маленькой, но одновременно с изнеможением, растекающимся по телу, паника притуплялась, слабела. Ну почему Бог – бабушка иногда про Него заговаривала, хотя Мао Его и запретил, – почему Бог позволил мне сегодня выйти на улицу? Лучше бы я осталась дома.
Через миг мы остановились под темным небом на залитой светом улице. Широкой, разделенной на полосы для движения, уставленной светофорами и совершенно пустой.
