Много лет спустя, когда я переселилась в Канаду, детство мое стало мне казаться странным и сюрреалистическим – отчасти потому, что отношение к политике в Канаде было совсем другим. Там каждые несколько лет ходили голосовать, у некоторых были очень четкие политические убеждения, у других нет. Но политика оставалась вещью, от которой можно отключиться, – никогда она не давила на тебя так, как в Китае. Меня – взрослого человека, живущего в чужой стране, – это постоянно сбивало с толку: с одной стороны, так свободнее, с другой – чего-то не хватает.
В Китае моего детства все было совсем иначе. Даже те, кто не слишком интересовался политикой, не могли от нее уклониться. За неделю до приезда в Пекин советника президента США по национальной безопасности Бжезинского – он должен был провести в городе два дня – в нашем районе стали происходить по ночам непонятные вещи. Ввели комендантский час. Нам, пекинцам, велели после семи вечера сидеть по домам. Рядом с нашим домом стояла старая полицейская будка – еще, наверное, времен Гоминьдана, двадцатых годов. Мы всегда считали ее просто обшарпанной развалюхой, но тут вдруг в нее посадили полицейского – бородача с усталыми покрасневшими глазами, моржовыми усами и большим брюхом. Его водянистый взгляд как бы проходил сквозь тебя, будто он смотрел вспять, в какое-то другое время. Должна признать, что для представителя власти был он не очень страшным.
Через день раздался звук дрелей и молотков. На перекрестке нашей улицы с улицей побольше выгородили небольшой островок. Некоторые из соседей пошли смотреть, как рабочие заливают цементное основание, на котором возвели еще одну будку. В ней постоянно дежурили два солдата, опять же не очень страшных, скорее вялых и скучающих. Один раз солдаты остановили повозку, выкрикивая резкие отрывистые команды. Обыскали внутренности и отпустили – лошади побрели дальше своим неспешным путем.
Тем не менее предстоящее событие окутывала пелена страха. Молчание, которое повисало на улицах с началом комендантского часа, нарушал громкий стук: солдаты обходили квартиры. Зашли и к нам. Едва вышедшие из детского возраста, с лицами ребяческими, но жестокими, они стояли в нашем доме недвижно и важно. Папа посерел лицом, мама что-то болтала взахлеб с напускной приветливостью. Бабушка сидела в своем кресле, крупная, несгибаемая, и низводила молодых людей свирепостью своей жабьей гримасы. Нам сказали то же, что и соседям. Когда кортеж Бжезинского поедет по улице, все должны оставаться дома. Собственно, даже к окнам подходить нельзя. Это могут неправильно интерпретировать. Существует опасность, что по нам откроют огонь.
Как я уже сказала, в Китае у вас есть право не интересоваться политикой. Но она все равно поинтересуется вами.
Я за всем этим наблюдала. Следила за событиями со смесью страха и предвкушения, но чем ближе к делу, тем сильнее делался страх, а предвкушение ослабевало. У меня появилось чувство, какое часто появляется в снах: тебя неудержимо тянет к какой-то конечной точке, например, к двери в конце темного коридора. А повернуть вспять невозможно. Поначалу я еще надеялась, что план мой умрет сам собой, как оно часто бывает с детскими фантазиями. Но шли дни, недели, а разговоры о нем все не стихали. Моя дурацкая идея зажила собственной жизнью, чего я никак не могла себе представить заранее. Она сплачивала других, они подкрепляли ее своими разговорами, продумывали подробности – как именно мы выскочим на улицу, увидим американский кортеж, а может, даже закидаем его камнями, мы ведь героические китайские патриоты.
Чем больше об этом говорилось, тем неуютнее я себя чувствовала, потому что по большому счету была ребенком разумным, но отнюдь не храбрым, однако даже Чжен – спокойный и хладнокровный – похоже, подхватил странную безумную эйфорию, которой были объяты остальные. За несколько дней до введения комендантского часа я еще думала, что у меня есть надежда. Но за день до его введения мы собрались в последний раз – летняя жара отходила, вечерние тени подчеркивали суровость наших лиц. Назначили время встречи. Мы выберемся из квартир, прокрадемся по задворкам. Место встречи – пыльная площадь, на которой мы всегда играли. Оттуда двинемся в центр, к проспекту Чанъаньцзе, по которому наверняка поедет кортеж. Я тогда все надеялась, что кто-нибудь засмеется, а остальные присоединятся – посмеются над идиотством этой затеи. Но этого не произошло. Вместо этого мы соединили пальцы: все без исключения, две девчонки и мальчишки. И тем самым дали клятву.
А таких клятв, как известно всякому ребенку, не нарушают.
