Он смотрел на меня с доброжелательностью, любопытством и – так мне тогда казалось – бесконечной мудростью. Мне захотелось дать особенно умный ответ, убедить его в том, что я взрослый, толковый человек. Но его мягкий взгляд выманил у меня другую правду.
– Мне она показалась очень интересной. Я ее всю прочитала за две ночи. Но…
– Но?
– Мне… конец совсем не понравился.
И я беспомощно вскинула руки. А потом из меня полилось.
– Просто это так беспросветно, и с Уинстоном поступили так несправедливо. Я все время про это думаю. Вы… вы считаете, в мире действительно есть такие места? Например, в Океании?
Старик посмотрел на меня, и во взгляде его заискрился легкий пафос. Он молчал несколько секунд, а потом выдохнул одно-единственное слово:
– Возможно.
«Возможно». Возможно, старый книготорговец хотел заполнить мои отроческие годы волшебством, которое даруют книги. Возможно, он хотел, чтобы я провела параллели между обществом, в котором жила, и миром со страниц книги Оруэлла. Странно, что та, юная, я не смогла уловить эти связи, хотя и видела своими глазами, как в Китае посмертно обожествили авторитарного вождя, хотя и сама в нежном возрасте испытала на себе, как государство расправляется с потенциальными диссидентами.
Но, как оказалось, я тогда почти не разглядела на страницах «1984» той реальности, в которой жила. Даже в контексте всего случившегося я тогда осознавала свою жизнь – по большей части – как свободную, без всяких ограничений. У меня была семья. Была бабушка. Район, где выросла, я знала как свои пять пальцев. Знала соседей, чувствовала, что большинство из них относится ко мне хорошо. А еще у меня были книги. Я не ощущала давления со стороны государства. Как с той «стеной памяти» – по моим понятиям, самый страшный авторитаризм в нашем обществе остался в прошлом, которого я, по молодости лет, не застала.
Но когда я передала книгу Оруэлла обратно ее владельцу, когда он, потянувшись, взял ее в руки, я почувствовала горечь тяжелой утраты. И в тот момент мне все стало ясно. Ясно, почему невзгоды тихого неприметного героя так сильно меня тронули. Почему финал, где Уинстон становится беспомощным конформистом, показался мне таким невыносимым.
Потому что он напомнил мне моего отца.
После этого я много раз приходила к старику в книжный магазин. Он, пожалуй, был единственным, кто искренне мне радовался. Мама постоянно меня шпыняла, папа оставался все таким же отрешенным, брат был страшно надоедливым милашкой, а бабушка – могучей скалой, такой же неколебимой перед лицом ненастья, как и всегда. Я чувствовала, что все они меня любят, каждый по-своему. Но ни у кого из них я не вызывала особого интереса. По крайней мере такого, как у старика. Глаза его сияли, когда я подыскивала слова для ответа на его вопрос или робко, скованно формулировала свою оценку очередной книги, которую он любезно дал мне почитать.
Я впервые в жизни почувствовала, что меня действительно слушают, а еще он ничего не требовал взамен. Лишь однажды обратился ко мне с просьбой. Было это, когда мы обсуждали роман «Посторонний», написанный Альбером Камю. Старик спросил, что я думаю про эту книгу. Я все еще стеснялась и робела, но уже достаточно выпила с ним горячего чая, чтобы решиться высказать свое истинное мнение.
– Мне она показалась… странной. Кажется, я не совсем ее… поняла. В «1984» Уинстон… его подавляют, поэтому ему нелегко высказывать свое мнение, показывать свои чувства. Приходится все скрывать. Ведь в противном случае его накажут. С этим героем иначе. У него умерла мама. Но он не говорит про нее ни одного доброго слова. Он будто бы вообще ничего не чувствует. А его же никто не подавляет. Никто не велит быть таким. Он просто… такой.
Старик погладил себя по подбородку. Морщинистое лицо искривилось в задумчивой улыбке.
– Это, пожалуй, самая действенная форма подавления. Когда ты не можешь ничего сказать или больше уже ничего не чувствуешь. И не потому, что на тебя давит какая-то внешняя сила или закон. А потому, что тебя что-то сдерживает изнутри. Ты одновременно и тюрьма, и тюремщик.
Я задумалась над его словами. Не совсем их поняла. Но критиковать старика не решилась. Это было бы невежливо.
– Кажется… кажется, я никогда еще не встречала таких людей, господин.
Взгляд его вновь сделался ласковым и рассеянным. А потом еще и грустным.
– Необязательно все время называть меня «господин».
– А… как же мне тогда вас называть?
– Ну… э-э-э… если ты не против, конечно, может, ты могла бы меня называть… вторым дядюшкой? Если тебя это устраивает.
Второй дядюшка – почтительное обращение к человеку, который не состоит с тобой в кровном родстве, но как бы является членом семьи. И я – далеко не в первый раз – ощутила всю глубину его одиночества.
– Это… было бы просто замечательно.
– Хочешь еще на некоторое время оставить себе эту книгу?
– Это было бы просто замечательно… второй дядюшка!
