– Я всегда это говорила… всегда знала. Быдло они, вот кто. Она одевается в мешки для мусора, и что ни неделя, у нее новый синяк на лице. Дерутся и совокупляются, как животные. И нам приходится жить с такими рядом, в наши-то времена!
Мама откинулась на спинку стула, тряся головой. Несколько секунд все молчали. Я ощутила свою беззащитность: все только что узнали про меня вещь очень личную и постыдную, меня захлестнули смущение и слабость. Хотелось как можно скорее доесть и укрыться у себя в комнате. Бабушка вернулась к супу. Я поняла, что она не может даже смотреть на меня. У меня не осталось сомнений, что я ее опозорила или хуже того – разбила ей сердце. Я наблюдала за ней уголком глаза. Она сделала пару глотков супа. Потом отложила ложку, встала из-за стола, пошла к входной двери. Брат изумленно посмотрел на меня. Мама бросила на папу настороженный взгляд. Несколько секунд все молчали.
Тут раздался оглушительный удар, вслед за ним крики. Мама с папой выскочили в коридор. Я следом.
Из квартир выбегали и другие соседи, высматривали, где переполох. Я вместе с родителями пошла по коридору к квартире Цуй. Дверь открыли, выломав замок. Бабушка сняла один ботинок и, используя его как таран, вломилась внутрь. Я заглянула внутрь – господин Цуй лежал на спине, бабушка стояла над ним, пожилая, но крепкая, дородная; в руке она держала этот самый ботинок и методично колотила скрючившегося на спине противника по голове твердой подошвой, лицо ее побелело от ледяной ярости. Господин Цуй пытался прикрыться, однако удары звучали отчетливо, звонко, будто щелчки бича. В каком-то другом контексте это могло бы показаться смешным, однако речь шла о настоящем избиении: я видела, что по исступленному лицу господина Цуя струится кровь, но бабушка продолжает наносить удары. Мама верещала. Папа орал. Госпожа Цуй скорчилась на полу и истерически рыдала. Подбежали другие соседи, и бабушку в конце концов увели. Мимо меня она прошла, нахмурив брови. И даже не взглянув. Лицо ее было бесстрастно, глаза тусклы.
В тот вечер мы уже больше не сели за стол. Брат от всех этих потрясений закатил истерику, мама пыталась его утихомирить. Папа по своему обыкновению укрылся в кабинете. Бабушка, не произнеся ни слова, прошествовала к себе в комнату, закрыла дверь. Я знала: в таких случаях не стоит к ней приставать.
С тех пор я иногда видела господина Цуя, но он ни разу со мною не заговаривал. В тех редких случаях, когда мы сталкивались в коридоре, он нагибал голову и отворачивался. Прошло время – и я вовсе о нем забыла. Через несколько лет Цуй куда-то переехали, но я уж и не упомню, когда именно и куда. А в ту ночь я опять лежала на кровати во тьме и смотрела в потолок. Шум у соседей утих. Казалось, сам коридор испускает какое-то тихое ночное бормотание. Постепенно погружаясь в сон, я все думала про бабушку. Откуда-то издалека донесся приглушенный раскат грома. Я вспомнила про Тора среди туч, который вздымает свой топор и сокрушает великанов. Мне стало ясно, что никто меня не тронет.
Я всегда была послушным ребенком. Видимо, по природе. Да, это я придумала тот злополучный план, когда, уже несколько лет назад, мы с друзьями, нарушив все приказы, выскочили на улицу после наступления комендантского часа. За что поплатилась. Поплатился и Цзинь. С тех пор мне разонравилось нарушать приказы. А еще я замкнулась в себе. Одиночество меня не смущало и не расстраивало, напротив, парадоксальным образом успокаивало, мне нравилось заворачиваться в теплое одеяло отъединения от других; в нем я чувствовала себя защищенной от внешнего мира. Защищенной от других людей и их зла.
И все же. Книга, которую мне дал тот старик. Именно эта книга, «Скандинавские мифы» Ларссона, склонила меня к тому, чтобы второй раз в жизни нарушить правила. Книгу я очень полюбила. Мне нравилось, как она выглядит: изумительные, хотя и непрописанные, изображения облаков и гор на обложке; мне нравилось ощущение шершавого кожаного корешка под пальцами. Но помимо старомодной изысканности переплета были еще и слова. И в школе, и дома я читала все, что мне попадалось. Читала порой научные журналы, которые собирал мой отец; там встречались интересные фрагменты, хотя почти все остальное понять не удавалось. Прочитала парочку маминых романов – истории нищих, ставших властителями в восьмом веке, в годы правления династии Тан. В школе мы читали про рабочих и крестьян, которые жертвовали собой во имя величия Китайского государства. Я насыщалась всем этим, как оголодавший человек может насыщаться увядшими листьями, вытягивая из их иссохшей плоти последние питательные вещества. Я не испытывала любви к тому, что читала. Но я полюбила эти мифы.
