– Нужно тебя подстричь, – пробормотала она. – А то ты похожа на клоуна Бозо[5].
Быстро погладила меня по щеке и вышла.
На следующий день наша учительница Чу Хуа попросила меня подойти к ней после уроков. Весь день мое воображение крутило сальто: я все настырнее убеждала себя в том, что в чем-то серьезно провинилась. Во рту пересохло. Я чувствовала гудение сердца, меня подташнивало в преддверии панической атаки. Я все-таки сдерживалась, но, когда все вышли из класса, а Чу Хуа знаком пригласила меня сесть с ней рядом, меня все-таки пробрала дрожь. Я понимала, что все это не рациональные чувства, что вообще-то я прилежная ученица, которая много трудится и никогда не высовывается лишний раз. Тем не менее в глубине души я ощущала, что нарушила очередное правило, что-то преступила, с чем-то не справилась – и вывести меня на чистую воду только вопрос времени. Тошнота волнами покатилась по телу – я не сомневалась, что меня сейчас накажут.
Чу Хуа посмотрела на меня, строго, внушительно.
– Я попросила тебя остаться, чтобы сообщить, что тебя выбрали для участия в новой программе, Программе Франклина и Конфуция для детского возраста.
Я моргнула, пытаясь это осмыслить.
– Ты чего, милочка? – с легким раздражением спросила Чу Хуа. – Мне дали понять, что это большая честь. Теперь по субботам ты будешь с утра заниматься с учителем из этой программы. Нужна будет подпись одного из родителей.
– А могу я узнать, зачем это нужно?
Чу Хуа отмахнулась от моего вопроса.
– Правительство… новое правительство… решило провести ряд либеральных реформ в образовании.
Судя по тону, учительница считала, что эти «либеральные» реформы ниже нашего достоинства.
– А… почему именно меня, мадам? – спросила я тихо.
– Некоторые из твоих недавних сочинений сочли многообещающими. Я лично считаю их слишком многословными и местами чересчур цветистыми. Тем не менее принято решение, что ты, возможно…
В следующую субботу рано утром я пришла в школу. Стояла весна. Синее небо раскинулось над головой. Теплое солнце растопило последние осколки зимнего холода, дул ветерок, шевеля молодую листву на деревьях, – зеленые и красные побеги вздрагивали, пританцовывали. В школу я шагала не спеша, наслаждаясь свежестью дня и ощущением того, что сумела чего-то достичь. Вспоминала слова учительницы, что я, может быть, «гожусь для поступления» – и внутри что-то сладко сжималось, будущее вдруг представало ярким и бескрайним, как небесная лазурь.
Я дошагала до школы, и мне показалось очень странным отсутствие суеты во дворе. Входная дверь оказалась открытой. Я вошла и двинулась по главному коридору, по которому обычно так и сновали ученики, сейчас же в нем было совсем пусто и мои шаги эхом отскакивали от стен. Предвкушение сменилось нервозностью. Я знала, что не одну меня выбрали для участия в этой программе, а мысль о новых знакомствах всегда была мне мучительна. Насколько лучше было бы дома, у себя в комнате, под теплым одеялом, с любимой книгой!
Я добралась до кабинета номер сто один, постучала, вошла. Внутри оказалось еще пятеро учеников плюс учитель. Я разволновалась сильнее прежнего, узнав в одном из учеников Цзиня – он сидел за партой и смотрел на меня, как всегда уверенный в себе и язвительный; на губах будто зарождалась безжалостная улыбка. В первый момент я совсем растерялась: стояла и моргала, глядя на него, но тут мужчина, стоявший у доски, негромко кашлянул в ладонь и вопросительно посмотрел на меня.
– Я могу тебе чем-то помочь?
Я вздрогнула, очнулась и проговорила с запинкой:
– Нет. То есть да. Ну, в общем… я…
Мне удалось худо-бедно объяснить, что к чему. Этот учитель выглядел очень молодым для своей должности: в нашей школе в основном преподавали старые девы вроде Чу Хуа. А этот казался немногим старше нас. Короткие темные волосы, тонкие усики; когда он на нас смотрел, глаза его улыбались.
– Заходи, – произнес он приветливо. – Садись.
Оказалось, что его зовут Лю Пин, и крайне радикальным жестом с его стороны стало то, что он попросил называть его просто Пин. До тех пор учителей мы всегда называли «господин» или «мадам». Ему случалось прибежать на урок в расстегнутой рубашке, а откидываясь назад на стуле, он взбрыкивал ногами. А еще он иногда закатывал рукава и выходил на весеннее солнышко покурить. У него на уроках мы чувствовали себя необычайно взрослыми. Мы будто попали в странное промежуточное состояние: субботние занятия больше напоминали обсуждения. Здесь не оставалось противопоставления детей и взрослых, школы и университета, была лишь загадочная манящая территория, которая их разделяла.
В тот первый день Лю Пин посмотрел на нас и сказал, что мы сейчас сыграем в игру. Мы должны были, разбившись на пары, выбрать себе «героя». Кого-то знакомого или кого-то знаменитого, с кем мы лично никогда не встречались. Ныне живущего или покойного. Нужно было написать его имя на листочке бумаги, а потом аргументированно объяснить, чем этот человек так важен.
