Я смотрела, как полная сгорбленная женщина склоняется над цыплятами: из складок морщинистой загрубелой кожи выглядывали выразительные улыбчивые глаза – и вдруг поняла, что бабушка для меня всегда была старой, а эти цыплята, совсем новорожденные, – такие молодые. А потом я подумала, что ведь настанет день, когда не будет птиц, чтобы их кормить, когда бабушка уйдет отсюда, и я не смогу больше вот так за ней наблюдать. И если только что мысль о будущем напоминала ветерок, который пролетал сквозь меня, оставляя восхитительное ощущение, что все возможно, теперь она превратилась в тень, затаившуюся в углах полуразвалившегося сарая, где ночная тьма встречается с лучом света от бабушкиного фонарика.
Я негромко кашлянула.
Бабушка повернула ко мне лицо мудрой черепахи, выразительные глаза стали еще улыбчивее.
– Здравствуй, маленькая! – сказала она.
Я старалась говорить как можно беззаботнее.
– Кого из маленьких ты имеешь в виду? Вон тут их как много!
В первый момент она не поняла, а потом я увидела по лицу, что до нее дошел смысл моих слов.
– Ну, с курицами какой смысл разговаривать. Они же курицы.
Она так считала, и я тоже. Но я-то знала, что иногда она с ними разговаривает.
Бабушка распрямилась, удовлетворенно крякнув, опершись одной рукой о крутое бедро.
– Хочешь помочь – сгреби сено. Погляди, нет ли в нем мышей.
Я взялась за старые грабли. Но мысли витали в другом месте.
– Знаешь, – сказала я, стараясь говорить как можно невозмутимее, – меня один мальчик пригласил к себе домой во вторник. Мы будем вместе делать уроки.
Я увидела, что бабушка изменила позу, будто задеревенела. Я подумала – может, стоило промолчать. Но мне очень нужно было с кем-то поделиться.
Бабушка разбросала еще горсть зерна, повернулась, посмотрела на меня. Вгляделась в лицо.
– А мальчик из хорошей семьи, да?
– Да, конечно, семья у них… очень хорошая, я так думаю.
– И он тебе нравится, да?
– Вроде бы. Вроде бы да.
Она кивнула, подошла ближе.
– Нужно об этом поговорить с твоим отцом. Так такие дела делаются.
Сердце у меня застряло в горле.
– Нет, по-по, не надо!
Сама мысль о таком разговоре с папой казалась мне невозможной.
– Тогда тебе придется поговорить с мамой.
Рот у меня открылся от ужаса. Это же еще хуже!
– Ну пожалуйста. Мы просто сделаем вместе уроки.
Бабушка строго посмотрела на меня.
– А его родители будут дома?
– Да, это же ближе к вечеру. Будут, все время.
Бабушка нахмурилась. Пожевала губами. А потом, будто приняв решение, сплюнула.
– Ладно, – пробормотала она.
У меня отлегло от сердца. Все-таки удалось выпутаться. Избежать маминых вопросов – унизительных, назойливых, предвзятых.
Бабушка посмотрела мне в глаза.
– А если этот мелкий пакостник попытается заделать тебе ребенка, скажи, что у тебя кровь. Будет и тогда приставать – выцарапай ему глаза, ясно?
Я изумленно моргнула.
– Фу-у-у-у-у, по-по, фу-у-у-у-у! Какие ты гадости говоришь. Он не такой.
– Они все такие, – назидательно произнесла бабушка.
Но как бы неоднозначно я ни относилась к Цзиню, какими бы враждебными ни были подчас наши отношения, я никогда не чувствовала, что от него исходит угроза. Я твердо знала, что рядом с ним я в безопасности.
Бабушка ничего не сказала родителям о моей первой встрече с Цзинем. Не нарушила слова. Но в тот вечер, когда мы сели ужинать, я чувствовала на себе взгляд ее черепашьих глаз – она задумчиво, озабоченно вглядывалась мне в лицо.
Странная штука время. Три дня, отделявшие субботу от вторника и визита к Цзиню, растянулись на долгие века. А когда я уже стояла перед его дверью и, дрожа, готовилась постучать, все это время за миг пронеслось у меня перед глазами. Ощутила я и еще одну смычку со временем. Несколько лет назад мы с Цзинем были детьми. Тогда он вызывал у меня раздражение, однако в ту судьбоносную ночь он меня спас. Взял всю вину на себя, когда люди в форме привели нас, детей, в то страшное место, о котором должны знать только взрослые.
Вспоминал ли он про ту ночь? Сжималось ли у него сердце, как и у меня? Сохранил ли в памяти наше детство? Или для него тот мир стал туманным прошлым? Тогда он был для меня источником мучительной досады, умел дергать меня за ниточки, я же относилась к нему с презрением и пренебрежением. И вот я стою у него под дверью – и испытываю чувства куда более сложные и противоречивые. Кого я увижу, когда на него взгляну? Кого, взглянув на меня, увидит он? Упрямую заносчивую чумазую девчонку, которой я когда-то была? Застенчивую прилежную ученицу, в которую превратилась? Или кого-то совсем иного?
Я стояла, мысли вихрились в голове, и тут я вдруг сообразила, что никогда не бывала у Цзиня дома. Все остальные наши друзья – Чжен, Цзянь, Ван Фань и А-Лам – жили скромно, как и я. Оказалось, что у Цзиня даже не квартира, а отдельный дом. Да еще какой! Пока я его искала, успело стемнеть; я с трудом открыла створку ворот – она, похоже, весила больше меня самой. Зашагала по дорожке к дому – стены его изнутри озарял оранжевый свет.
