Подошла ближе. Одноэтажная постройка, центральная часть похожа на крупную голову с широкими плечами, два боковых крыла – как раскинутые руки: отдыхающий человек, вытянувшийся во весь рост. Постучала в дверь – дорогую, из цельного дерева: под черной безупречной полировкой скрывался ценный твердый дуб. Костяшки пальцев заныли, но звука почти не раздалось.
Я хотела было попробовать еще раз, но тут дверь открылась. Я уже мысленно приготовилась увидеть дворецкого в ливрее – этакое напыщенное, скованное, комическое существо, подчеркнуто официальное, типа лакея Брюса Уэйна в американском комиксе про Бэтмена, но вместо этого передо мной оказалась женщина с гладким лицом и быстрыми темными глазами. Я сразу же поняла, что это мама Цзиня. Выглядела она очень моложаво. Черты лица у нее были мягче, чем у Цзиня, но глаза такие же и те же тонкие губы. В первый момент я растерялась – меня смутило это их сходство и несходство: странно узнавать в чертах человека, которого никогда не видел раньше, черты знакомого.
Однако физическим сходством все и ограничивалось. У Цзиня лицо было серьезное и сдержанное, он будто бы заранее решал, какое ему придать выражение, а у этой женщины лицо оказалось подвижным почти до неестественности: глаза сияли и вспыхивали от с трудом сдерживаемого оживления.
– Я так рада твоему приходу. Ты, видимо, знакомая Цзиня. Добро пожаловать в наш дом. Входи, пожалуйста. Позволь взять твою куртку.
Она суетилась и хлопотала, напоминая теплый ласковый, но несколько назойливый ветерок – я и оглянуться не успела, а с меня уже сняли верхнюю одежду и повели по полутемной прихожей в столовую, озаренную неярким светом. Я уловила запах блинчиков с уткой и пельменей со свининой (нос меня не обманывал – он редко обманывает голодного подростка). Мама Цзиня усадила меня в кресло, и тут вошел сам Цзинь. Я испытала еще одно потрясение, увидев его без школьной формы. Он был в синей рубахе с просторными рукавами и темных брюках; густые черные волосы зачесаны на одну сторону. В нем не чувствовалось обычной сдержанности. Я, помню, подумала, что ему это к лицу.
Он подошел ближе, поцеловал меня в обе щеки. Жест небрежный, но при этом изысканный, европейский – я едва не выронила портфель. Потом взяла себя в руки, достала испеченное бабушкой печенье. Подала его маме Цзиня. Она разорвала бумажный пакет и посмотрела на содержимое со смесью потрясения и восторга. Глянула на меня, моргнула.
– Изумительно, – сказала она.
А потом гораздо тише:
– Правда изумительно.
Мне показалось, что она в некотором замешательстве – смотрит на нас и моргает; Цзинь мягко отнял у нее печенье – таким жестом забирают сладкое у растерянного карапуза.
– Давай я возьму, мама, – пробормотал он.
Потом посмотрел на меня.
– Спасибо.
Мы сели и принялись за еду. Мама Цзиня не закрывала рта. Она полностью сосредоточилась на мне, было очень непривычно, что взрослый человек уделяет мне столько внимания. Впрочем, и в ее манерах, и в словах было что-то не вполне взрослое. Она говорила со мной про Цзиня, своего сына, про его достижения, и при этом сияла от гордости. Я видела, как у него мучительно кривился рот, как он бормотал чуть слышно:
– Мама, ну правда, зачем ей про это знать… Мама, ну правда, я не первое место занял, а только третье…
Но ее это не останавливало.
Цзинь же говорил очень тихо; к маме обращался с нежностью, какую мне трудно было себе представить, потому что с другими он всегда бывал резок, даже в наши детские годы. Мама явно смущала его своими речами и тем, что смотрела на него взглядом очарованной лани, но тон его оставался неизменно ласковым. Время от времени он поднимал на меня взгляд, а потом отводил его с толикой смущения.
– Ты не хотела бы бокал рисового вина? – спросила мама Цзиня.
– Мам, мне кажется, это не к месту… – начал было Цзинь.
Но я мягко оборвала его.
– С большим удовольствием. Спасибо.
Пока она разливала вино, две сидевшие за столом женщины, я и она, обменялись заговорщицкой улыбкой.
Моя мама недолюбливала алкоголь из принципа; папа время от времени выпивал немного за едой, но никогда не злоупотреблял: мне кажется, он очень боялся утратить над собой контроль.
А вот бабушке моей подобная сдержанность была не свойственна; она вступила в нечестивый сговор с другими мятежными бабушками из нашего коридора, и совместными усилиями они уже несколько лет гнали смертоносный байцзю[6]. Для моих совсем юных вкусовых рецепторов напиток был крепковат, но примерно с семи моих лет у бабушки сложилась привычка подсовывать мне рюмочку под столом.
Так что желтое вино меня совсем не смущало.
Мы с мамой Цзиня чокнулись, на что он отреагировал хмурой ухмылкой.
И тут все изменилось. В столовую вошел папа Цзиня.
Папа был совсем не похож на него. Цзинь – угловатый, сухопарый. Папа низкорослый, плотный. А вот двигались они одинаково. Продуманно, четко.
Папа подошел ко мне, я хотела было встать, но он остановил меня жестом. Поклонился. Я поклонилась в ответ.
– Очень рад знакомству!
Говорил он хрипло, отрывисто, деревянной формальностью почти напоминая японца.
