Посмотрел на меня. Автоматически, инстинктивно подался вперед и мягко поцеловал в губы. А потом снова моргнул, будто очнувшись от сна.
– Ой… прости… прости меня. Я не хотел…
Он начал отступать, но я его остановила. Меня переполняла та же нежность, которую я испытывала к братишке, когда он закатывал истерику, доводил меня до белого каления, а потом просил его простить – и я заходилась от какого-то сладкого волнения. Но в нынешнем чувстве было что-то более взрослое, зрелое. Я положила ладонь ему на щеку и нежно притянула обратно; губы наши встретились снова. Несмотря на неловкость, которая всегда закрадывалась в наше общение, на настороженность, то был, пожалуй, самый непосредственный и самый изумительный второй поцелуй в моей жизни.
Мы гуляли в парке неподалеку. Бабушка, маленький братишка и я. Впрочем, братишка уже не был таким уж маленьким. А парк был большим. Входили туда по старинной, выложенной камнем тропе, которая вилась вдоль берега реки. Вдоль тропы росла трава и кое-где ивы, их темные приземистые стволы венчали раскидистые фонтаны зеленых ветвей, свисавших до самой воды. Начиналась весна, но воздух еще хранил зимние нотки; щеки у бабушки раскраснелись. Она запахнула пальто и шагала вперед походкой крепкого гномика, ритмичной, уверенной – одинаково решительной во все времена года. Перед нею бежал вприпрыжку брат, подпрыгивал, уносился вперед – его движения были куда менее упорядоченными. На бегу он что-то болтал, переговаривался с придуманными друзьями и вымышленными врагами, полностью уйдя в мир собственного изобретения. В какой-то момент он выкрикнул:
Слова мягким эхом вплыли в мое сознание, голосок брата был певучим, нежным, далеким, и я вспомнила, что когда-то тоже знала эту песенку, тоже играла в эту игру, хотя подробности давно уплыли вдаль, потеряли четкость очертаний. Я посмотрела на другой берег. Там сияла густая зелень, кое-где белыми вспышками мерцали фонари. Мы дошли до старого моста с традиционными бамбуковыми арками. Брат промчался на другую сторону, где зеленая полоска травы расширялась в травянистую полянку. На дальнем ее конце находилась детская площадка с горками и качелями – со всем тем, что способно пробудить детскую фантазию.
И тут бабушка внезапно остановилась.
– Погоди, – сказала она, махнув рукой. Дыхание ее стало прерывистым.
– Все хорошо, по-по?
Она снова махнула рукой, мол, не спрашивай глупостей.
– Конечно, все хорошо. Просто здесь сыро и холодно. Такой воздух не для моих легких.
Я посмотрела на нее. И в лучшие времена я была нервным подростком, поэтому при мысли о том, что бабушка у меня хрупкая и слабая, меня тряхнуло от волнения.
Она заметила выражение моего лица. Сощурилась – зло, проницательно, я очень хорошо знала этот ее прищур, – на губах мелькнула тень улыбки.
– Ты меня хоронить не спеши, маленькая. Да, я иногда пыхчу. Но ты не забывай: чем больше и мощнее завод, тем больше от него дыма.
Она выдохнула, в холодном воздухе повис клуб пара.
– А крошечная хиленькая фабрика – она почти ничего не производит. И дыма тоже. Первое же землетрясение – и она рухнет.
Бабушка посмотрела на меня.
– Я тебе пытаюсь сказать, маленькая, что я и есть этот мощный завод, а вы с твоим братцем-непоседой – маленькие дохленькие фабрики…
– Это я понимаю, по-по. Я уловила суть твоего сравнения, – ответила я заносчиво.
Бабушка улыбнулась злее прежнего.
– Уловила «суть», вот как? Экие ты кучерявые словечки теперь употребляешь! А этот твой мальчик, к которому ты в гости ходила, он такой же кучерявый?
Я густо покраснела. Но бабушка не стала смущать меня сильнее. Наоборот, пожалела.
– Ты девочка разумная. А разумным нечего стыдиться. Наслаждайся жизнью, вот и все. Твои глупые родители в какой-то момент забыли, как это делать. А жизнь… она как вспышка, которая горит не дольше, чем лучшие фейерверки императора Хуэй-цзуна. Я тебе правду говорю. А понимаешь это только под самый конец.
Я посмотрела на бабушку. Лицо ее разрумянилось, она смотрела прямо перед собой. Хотела еще что-то сказать. Я знала, что она поделилась со мною сокровенным, знала, что это особенный момент. Будь я постарше, мне бы, наверное, хватило ума и искушенности тихонько рассмеяться и сказать, что она еще всех нас переживет. Мама время от времени говорила что-то подобное. Вот только вряд ли бабуля на это бы купилась.
А тут нас еще и прервали. Подлетел братишка, нагнув голову по-бычьи, ткнулся бабушке в живот и рассмеялся дурацким смехом.
Бабушка крякнула от удара, посмотрела вниз на поднятое ей навстречу лицо брата – счастливое, раскрасневшееся, жаждущее внимания.
– Ну, чего тебе, паскудник невоспитанный? – спросила она, с искренней приязнью взъерошив ему волосы.
– По-по, с ним так нельзя разговаривать! – возмутилась я. – Нельзя при нем употреблять такие слова!
– А, ну да, конечно, – строго произнесла бабушка и жестом закрыла себе рот на замок.
